— Значит, за студию я плачу вот так? — выдыхаю сбивчивым шёпотом, пытаясь пошутить.
Голос звучит надломленно, как чужой.
Паша вскидывает голову. Его губы влажные, а взгляд печётся. Я обвожу языком свои, пока он смотрит, пытаясь переварить услышанное.
— А так можно было?
— Разумеется. Вообще я давно хотела сказать, что мне приятно, — признаюсь с запинкой. — Всё, что ты для меня делаешь — приятно.
— Ты про поиск студии или про то, как я тебя трогаю? — уточняет Паша совершенно серьёзно, но при этом слегка улыбаясь.
— И то, и другое.
Я не знаю, у кого из нас дыхание сбивается сильнее, но оно хриплое и рваное, как после забега на длинную дистанцию.
Мужские пальцы при этом идеально скользят по моим чувствительным точкам, заставляя сердце бешено колотиться о рёбра. Я где-то в шаге от того, чтобы получить разрядку. Где-то на самом краю, готовая сорваться в бездну.
— Не против вернуться к тому моменту, где мы остановились? — предлагает Паша, явно намекая на тот день, когда нас прервала его мать.
От меня достаточно лишь кивка, и в считанные секунды мы поднимаемся с постели.
Я спотыкаюсь на выходе, ноги не слушаются, и тогда он легко подхватывает меня на руки, перемещая в соседнюю комнату.
Здесь светло. Диван сложен и застелен свежим бельём, которое я приготовила ещё утром — без всяких скрытых намерений, вовсе не думая о продолжении.
Паша садится на диван, а я встаю между его широко разведённых ног и кладу ладони ему на плечи. В моих движениях — и нежность, и ощутимая тактильность: я поглаживаю, разминаю, слегка надавливаю.
Из всех игроков футбольной команды Бессонов всегда был самым крепким и выносливым — и это чувствуется в каждой линии мышц. Я выделяла его, но не решалась идти мыслями дальше. Мешали родственные связи, моя неопытность и врождённая стеснительность.
Теперь я взрослая, теперь я формально его жена и мать его ребёнка. Теперь уже можно — мыслить, мечтать, фантазировать. А главное — воплощать.
Я бегло оглядываюсь назад в поисках выключателя.
Мне хочется попросить о темноте, но звук застревает в горле, когда муж снимает с меня бретельки ночнушки, и она беззвучно падает к ногам.
Избавиться от трусиков получается так же непринужденно, будто мы делали это тысячу и один раз, но чуть медленнее — потому что он сопровождает этот процесс короткими, беглыми поцелуями по животу и лобку. Я сама не замечаю, как остаюсь обнажённой и беззащитной, и меньше всего меня волнует чёртов свет, когда я перекидываю ногу через его бедро.
Глаза напротив кипят от нетерпения, прожигая меня насквозь. Устроившись поудобнее, я остро чувствую настоящую мужскую мощь, и именно она лишает меня спокойствия.