Одиннадцатый вариант лежал теперь в верстатке у Феликса. Она смотрела, как он набирает его, слово за словом, задом наперёд – в наборе всё задом наперёд, – и думала, что двенадцатого не будет. Поздно.
«Я пишу это под своим именем, потому что инициалы – это метка, а не подпись. Мне это сказала женщина, которая двадцать два года не могла подписаться под собственной работой. Сейчас она подписывается. Я тоже».
– Ты уверена? – спросил Феликс, не поднимая головы. Литеры щёлкали. – Про женщину. Все поймут, о ком.
– Пусть понимают.
– Твой отец поймёт.
– Мой отец понял в понедельник, – сказала Амалия. – Когда я ему сказала. Он съел два яйца и попросил третье.
Феликс закрепил строку. Посмотрел на неё через плечо.
– Я так и не понял, что это значит.
– Я тоже, – сказала Амалия. – Узнаем завтра.
Гуго запустил машину в два ночи. Машина была старая, английская, с маховиком в рост человека, и, когда она пошла, весь дом задрожал, и мыши в стенах затихли. Листы выходили из-под вала сырые, серые, с запахом, от которого щипало в носу. Амалия взяла первый. Перевернула. Вторая полоса. Её имя – в конце, жирным, в отдельной строке.
«Амалия Герст».
Она смотрела на него долго. Потом сложила лист вчетверо и сунула в карман передника.
– Это – мой, – сказала она Гуго.
– Это – первый, – сказал Гуго, вытирая руки ветошью. – Первый всегда кривой. Валик не прогрелся. Возьмите пятый, фройляйн. Пятый – ровный.
– Мне не надо ровный, – сказала Амалия. – Мне надо первый.
Домой она вернулась в пятом часу, через двор, через кухню, где кухарка Труда уже растапливала плиту и посмотрела на неё – в материнском сером пальто, с краской на пальцах, с газетой под мышкой – и ничего не сказала, только поставила на край плиты кофейник.
– Лизель? – спросила Амалия.
– Спит, – сказала Труда. – Барин – не спит. С трёх в кабинете. Я ему уже два раза кофе носила. – Она помолчала. – Он газету ждёт. Велел Йоргу в шесть к киоску на Ратушной. Первую, какая будет.
Амалия поднялась к себе. Не стала раздеваться. Села у окна, положила газету на колени и стала смотреть, как светает над крышами.
В шесть Йорг уехал на Ратушную. В половине седьмого вернулся. Она слышала, как он поднимается по лестнице к кабинету, как стучит, как открывается и закрывается дверь.
Потом – ничего. Час. Тишина. Ни звонка, ни голоса, ни шагов.
В половине восьмого Лизель постучала к ней.
– Фройляйн. Барин просит. В малую столовую. К завтраку.
– Как он?
Лизель подумала. Лизель была дипломат и никогда не отвечала сразу.
– Он побрился сам, – сказала она. – Без Йорга. Порезался. Два раза. – Помолчала. – И надел синий жилет. Который покойная баронесса ему вышивала. Он его не надевал с похорон.