Но это, разумеется, не значит, что я хотела бы повторить его прямо сейчас. Прерванный половой акт — это риск, и ночью я пошла на него под влиянием мощного гормонального всплеска. В здравом уме и осознанно повторять второй раз точно не собираюсь.
— Так чем ты занимаешься в такую рань? — спрашиваю, переводя тему и опуская голову на плечо Паши. — Предотвращаешь киберкатастрофу планетарного масштаба?
— Да, почти.
Он щёлкает мышкой, и на экране оживают цифры и схемы. Слушая его непонятный монолог, от которого сонливость только усиливается, я тянусь к чашке с кофе, отпиваю несколько глотков и слегка кривлюсь, когда обнаруживаю, что: во-первых, сахара в напитке нет, а во-вторых, крепость явно превышает норму кофеина примерно в три раза.
Зато это встряхивает меня.
Я подгибаю под себя ноги и утыкаюсь носом в шею Бессонова. Сидеть с ним на кухне, пока он дорабатывает мелочи, неожиданно уютно. Почти медитативно. Если бы не густое, тягучее напряжение внизу живота, которое не даёт мне полностью расслабиться.
Тема работы, которую мы развиваем, не оставляет шансов просто взять и свернуть её, будто ничего и не было. Рано или поздно наше желание быть вместе упрётся в реальность, в неизбежное, потому что Паше придётся возвращаться.
Если раньше он был категоричен в этом вопросе, а я упрямо не соглашалась на эту категоричность, не веря ни в нас, ни в нашу семью, то теперь нам придётся искать компромиссы.
— У меня контракт ещё на год, — говорит Бессонов, не отрываясь от экрана и будто читая мои мысли, роем жужжащие в голове. — Не знаю, что будет потом — продлю я его или нет, но этот год я обязан отработать.
— Я понимаю.
— Что-то придумаем.
— Да…
Переплетая наши пальцы под столом, я поглаживаю его ладонь большим пальцем и ощущаю, как он отвечает тем же. Чертовски приятно. Как будто всё, что было сложным, вдруг теряет значение. Это просто хрупкий мыльный пузырь, не имеющий вес, на который стоит подуть, и его не станет.
— Где ты дел своё обручальное кольцо? — спрашиваю у Паши, рассматривая его длинные пальцы с аккуратной ногтевой пластиной.
Я не спрашиваю, почему он его снял. Причины меня не интересуют, потому что своё я тоже сняла.
— Где-то есть. Не в ломбарде, — спокойно отвечает Бессонов. — А твоё?
— Тоже где-то есть. Не потерялось.
Наш диалог прерывает возня в детской кроватке, и я нехотя выскальзываю из его объятий, направляясь к Алисе.
День начинается с поисков потерянной пустышки, переодеваний и оживленного лепета, в котором уже угадываются первые слова.
Завтракаем мы вместе. Быстро и немного хаотично, потому что дочь после сна капризничает и требует к себе повышенного внимания. Но это та самая ненавязчивая суета, которая делает утро семейным и настоящим.