Как только мы провожаем её за дверь, к воротам подъезжает Паша. Уже собранный, в спортивной одежде, он выходит из машины. На голове капюшон, шаги пружинят.
Я сперва думала помочь ему с вещами, но потом передумала. Ничего страшного, если он уложит их не так аккуратно, как сделала бы я, а в привычной ему хаотичности.
Никаких проводов по случаю его отъезда мы не планировали. Ни с друзьями, ни дома. Паша даже специально предупредил маму, чтобы она не вздумала накрывать на стол. Но всё оказалось напрасно, потому что как только он переступает порог, Юлия Владимировна достает из духовки запеченную лазанью.
Тем не менее, прощальный ужин Бессонов оставляет без внимания.
Последние часы перед вылетом сидит в гостиной, устроившись в кресле, и прижимает к себе дочку. Обычно она подвижная и шумная, но сейчас будто чувствует перемены, потому что затаилась у папы груди и тихонько перебирает пальцами цепочку у него на шее.
Расстаёмся наспех, в суматохе из-за поджимающего времени.
Мы толпимся в прихожей, наперебой убеждая Константина Сергеевича не садиться за руль, но он непреклонен и отказывается вызывать такси. В итоге свекор первый выходит на улицу, чтобы выгнать из-под навеса машину.
Я мельком касаюсь губами колючей щеки мужа, забирая у него дочку. Так быстро, что мы оба не успеваем осознать, что это был поцелуй.
Нюансы, которые следовало обсудить после расставания, мы разобрали спокойно. Как взрослые, уравновешенные люди. Без обвинений и без претензий. С переломанными жизнями, но с благодарностью друг к другу.
У меня есть адрес Паши. Все его контакты. Я знаю, что этот шаг никак не повлияет на его отношение к дочери и верю, что так будет всегда.
— Напиши, когда прилетишь, — говорю с показной серьёзностью, не поднимая глаз и упрямо глядя куда угодно: на шнурки толстовки, на чёрный чемодан у ног, на ремень рюкзака, накинутого на плечи, но только не в лицо мужа.
— Хорошо. Ты тоже пиши почаще, — отвечает он с запинкой. — Я постараюсь вырваться уже в следующем месяце.
— Да, окей.
Входная дверь захлопывается, но легче не становится даже тогда, когда мы остаёмся с Юлией Владимировной вдвоём.
Всё дело в её настроении. Она плачет, убирая посуду в мойку, и снова и снова твердит, что её сын совершает огромную глупость. Эти слова ложатся на душу тяжёлым камнем. И я… я запрещаю ей его ругать. Строго-настрого запрещаю. Объясняю, что так будет честнее и правильнее. Это общее решение, с которым всем придётся смириться.
О своих намерениях мы никому из родителей ничего не говорили, но свекровь слишком проницательна, чтобы не заметить очевидного. Она понимает, что это не новый этап, не временный кризис, а точка в наших отношениях.