Великовский был сыном известного архитектора. Он жил гдето в центре, в квартире, занимавшей целый этаж старинного дома с колоннами и кариатидами над парадной дверью. Хотя прописка у него была областная, что позволяло поступить в интернат. В классе его не любили и почемуто за глаза звали Графом. Петя отвечал классу тем же – нелюбовью и высокомерным равнодушием. Держался особняком, всем своим видом демонстрируя не то чтобы презрение, но безразличие к любым проявлениям коллективизма. Голос у него был высоким, а речь немногословной, неторопливой и причудливо старорежимной. В школе Петя был единственным человеком, который обильно украшал свои ответы словечками вроде «отнюдь», «ничтоже сумняшеся», «притча во языцех». Кроме того, Петю отличало пренебрежение ко всему советскому. Когда зимой их класс принимали в комсомол, Петя, гадливо морщась, сообщил одноклассникам:
– Советские суки делают из нас волчат для будущей охоты.
Танька была поражена. Ни в Шахунье, ни в Горьком подобного не говорил никто. Она не сомневалась, что никто так и не думал. Свое пионерство она воспринимала как нечто само собой разумеющееся. Лагеря с их «зарницами», утренними линейками и концертами самодеятельности были частью ее жизни, за что она испытывала искреннюю благодарность. Ее страна, школа, учителя и вожатые сделали для нее куда больше, чем родная семья. Танька не считалась сиротой юридически, но всю жизнь полагалась только на общественную заботу. Эта забота спасла ее от матери. Петина откровенная неблагодарность к стране и ее людям убеждала Таньку, что он знает об этом чтото ей неизвестное. Эта посвященность Пети в некое доселе недоступное ей самой знание рождала в ней страстное любопытство. Очень быстро он оказался в эпицентре ее душевных переживаний.
Танька ходила вокруг Пети, как лисица вокруг курятника. К вниманию мальчиков она, высокая, стройная красотка, привыкла еще в Шахунье, неизменно отвечая им честным предложением дружбы. Она искренне не понимала, почему мальчишки в ее присутствии краснеют и смущаются. В Горьком, где она почти не участвовала в жизни класса, однокашники были ей безразличны даже как друзья. Чувство, которое пробуждал в ней Петя, для Таньки было совершенно новым. Оно делало с ней чтото такое, чему она не могла и не хотела противиться. Ее воображение, слегка заторможенное болезнью и долгим одиночеством, вдруг проснулось. Оно рисовало бесформенные и смутные картины Петиной красоты, доброты, ума и прочих достоинств. Все алые паруса мира мелькали в волшебном фонаре ее воображения, точно странное немое кино.