Она стала часто заходить к стареющему Маркову, у которого тяжело болела жена. Приносила цветы и продукты, набивая вечно пустой холодильник стариков, готовила им французские блюда, с удовольствием погружаясь в мир женских кухонных хлопот. Марков с женой были всегда рады ее видеть. Они давно привыкли относиться к этой девочке с тяжелым чувством сострадания, настолько беспомощной и пугливой казалась она со своего первого появления у них в гостях много лет назад. Теперь же, закрыв за Таней дверь, они переглядывались и качали головами – бедная сирота превратилась в прекрасную сильную женщину с добрыми глазами.
– Танечка, почему вы не наша дочка, – говорила Вера Михайловна.
– А я и есть ваша дочка, – обнимала ее Таня и с облегчением понимала, что рана, нанесенная ей собственной семьей, наконец затянулась.
И все же самым близким Тане человеком после ее внезапного пробуждения стал Арсений Головин. Между ними возникло нечто вроде безмолвной договоренности – вся научная работа делалась только вместе.
Головин, попрежнему работавший с калибровочными полями Янга – Миллса, все новые повороты логики привычно обсуждал с Таней. Сама Таня приносила ему на проверку конспекты лекций, которые готовилась читать на Западе. Обо всем этом они говорили во время долгих прогулок по Москве или поездок по маленьким тихим городам вроде Коломны или Зарайска, где Таня никогда не бывала. Подолгу засиживались в кафе, вели бесконечные разговоры о квантовых эффектах и суперпозиции, которая почемуто не работала для нелинейных уравнений Янга – Миллса.
Они так сблизились, что их мысли, казалось, продолжали одна другую. Точно теннисисты на корте, они посылали друг другу мячи. Пока мяч находился в воздухе, игра, наука и жизнь могли продолжаться.
Однажды в конце теплого московского сентября они сидели в кафе на Маросейке. Таня только что вернулась из Принстона, где ее лекции имели бешеный успех. Ее снова мучили журналисты, но она привычно сводила все личные вопросы к чисто математическим рассуждениям.
– Ты знаешь, – вдруг сказала она, – я уйду из науки.
Головин поднял на нее глаза.
– Я читала лекции и вдруг поймала себя на том, что во мне больше нет математики, – объяснила Таня. – Я ее понимаю, да. Но… как это объяснить, во мне уже нет новой математики. Дверь закрылась. Я ничего не могу и уже не хочу.
– Что же ты будешь делать? Что, если не математика? – спросил Головин.
Таня в ответ пожала плечами и улыбнулась.
– Мне кажется, я по природе не про математику, по крайней мере, не только про нее. Она была моим спасением. Но теперь мне не надо спасаться. Скажем, я перескочила в другую квантовую реальность. А там простая человеческая жизнь. Я больше не хочу быть ученым.