– Я тут сижу, слушаю, как вы про театр рассуждаете, и мне это вот здесь, – тетка картинно перерезала себе горло воображаемой бритвой. – Вы мне лучше скажите, какое у вас мнение по поводу отмены Коммунистической партии? Вы против или за? Вы за СССР или за победу Запада? Сейчас не про театры надо думать. Надо мнение свое иметь.
И тут Таня не выдержала.
– Простите, но я бы хотела узнать ваше мнение о равенстве классов сложности P и NP, – быстро и с напором сказала она.
– Я… Классы сложности… Я не понимаю, – опешила тетка.
– Классы сложности – это очень важно, – настаивала Таня. – Если классы равны, мы будем жить в другой реальности. Если нет, все останется попрежнему. Это касается всего мира и гораздо важнее коммунизма, партии, СССР, Америки. От этого зависит, сможем ли мы обрести божественное могущество или нет. Вы за что голосуете? Обрести или нет?
– При чем тут это? – Тетка пошла в наступление. – Сейчас судьба страны решается. А вам всё хиханьки! Вы предатели, изменщики, народ вас проклянет!
– Ошибаетесь, – повысила голос Таня, – это вас народ проклянет. Решается судьба мира, а вы даже не знаете. Прошу вас оставить нас в покое!
Тетка испуганно попятилась и, продолжая чтото бубнить, выскочила вон.
– Таня, что это было? – изумленно проговорил Молодилин.
– Достало! – засмеялась та. – У меня есть работа. Она придает моей жизни смысл. Эта несчастная женщина всю жизнь гдето бумажки перекладывала. Ничего не читала, ни о чем не думала. Честное слово, я не понимаю, как эта страна будет жить, если ответственность за нее несет лично вот такая тетушка.
– Таня, но ведь, по сути, она твоя сторонница! – воскликнул Дима.
– Ты не понял! – удивилась Таня. – Все дело в методах! Если у тебя есть цель построить дом, ты будешь придумывать проект и обсчитывать смету, а не нападать на окружающих.
Куда больше, нежели политические грозы, Таню волновало соотношение музыки и голоса в опере. Она брала самые дешевые билеты на верхние ярусы Большого, оттуда сцена виднелась только разрозненными кусочками далеко внизу, и слушала «Паяцев» Леонкавалло. Едва занавес поднимался, она просто исчезала из мира людей, уходя в пространство звука.
Сюжеты опер ее интересовали мало. Только музыка, только голоса. Она изучала полифонию звуков, расплетая туго свитые ленты арий на мелодические линии. Действие оперы разворачивалось для нее не в драме Паяца и Коломбины, а в полифоническом развитии множества наложенных друг на друга действий. Музыка и глубокая тьма зала позволяли ей надеть шапкуневидимку и войти, наконец, в область чистой математики. На три часа она переставала быть человеком, превращаясь в некую функцию самой себя.