Работа не радовала. Глеба угнетала примитивность заводских технологических задач, погружавших его в печальный сегодняшний день отрасли. Он видел нарушения, которые изначально вписывались в отсталую технологию производства. Нужна была модернизация, но масштабы страны требовали беспощадной жесткости отраслевых норм выработки. Любая модернизация ставила их под вопрос, а значит, была первой в списке неизбежных жертв валовой экономики. На этом месте Глеб впадал в уныние и шел в свой кабинет налить еще стопочку.
Стремительно теряя остатки воли и горестно обозревая руины собственной жизни, Глеб испытывал даже какоето удовольствие. Он больше ни за что не отвечал, ни к чему не стремился, ничего не хотел. Река остановилась, и вода медленно начала зацветать. Никаких чувств к жене и дочери Глеб более не питал. Он спокойно соглашался сидеть с Танькой в выходные, когда Оксана уезжала в соседнюю ЙошкарОлу за покупками. Танька плакала редко и не мешала ему тихо и любовно жалеть себя. Чаще всего его одинокие дни заканчивались тем, что он неторопливо опустошал бутылку дешевого и приятного портвейна. Вечером Оксана возвращалась, и он шел к заводскому слесарю дяде Грише, такому же тихому и непритязательному мужику, с которым уговаривал поллитра водки.
Когда Оксана обнаружила, что ее муж алкаш, было уже поздно чтото менять. Глеб больше не реагировал на скандалы. Он давно переселился в страну, где реки не текли, а цветы не пахли. В этой стране он был счастлив. Осознав произошедшее, Оксана пришла в ярость. Она рассчитывала на статус важной дамы при талантливом супруге, делающем стремительную карьеру на производстве. А получила безнадежного пьяницу. Она была замужем, но мужа у нее, считай, не было. Она была матерью, но дочь стала обузой. Она получила все, о чем мечтала, но золото обратилось в черепки.
Оксана возненавидела все и сразу: Шахунью, мужа, квартиру и, конечно, дочь. Она попробовала найти утешение в скандалах. На мужа орать было бесполезно, и она начала орать на дочь. Один вид Таньки, которая уже научилась ходить и тихим голоском умного ребенка осваивала человеческую речь, выводил ее из себя. Вот это сопливое существо в мокрых штанах будет мозолить ей глаза всю жизнь. Эта мысль приводила ее в ужас. Когда Таньке исполнился год, мать отдала ее в ясли, а сама устроилась старшим бухгалтером в шахунское депо. Ясли сменились детским садом. Отныне только в государственных учреждениях, компенсирующих недостаток родительской заботы, Танька чувствовала себя дома.
Таньку отдали в школу рано. Ей едва исполнилось шесть. К тому времени она уже бегло читала, считала до ста, освоила сложение и вычитание и часами могла сидеть у окна, бесконечно считая идущих мимо шахунцев, вычитая мужчин из женщин, пожилых из молодых, детей из родителей. Мать, застав ее пару раз у окна с отрешенным лицом, разоралась и стала звать полудуркой. Отцу было все равно. Родители Танькиных способностей не замечали. В школу ее запихнули потому, что она находилась рядом, во дворе, а по дороге в садик отец то и дело встречал приятелей с бутылкой и про дочь забывал. Дочь бодро топала в сад сама, но воспитатели усмотрели в этом непорядок и позвонили матери на работу. Мать, как водится, на воспитательницу наорала, вечером поколотила Таньку, погонялась за пьяным мужем, а потом упала на ковер и долго билась в истерике, вопя, как она их всех ненавидит.