Женщины посмотрели на неё. Старшая, Берта, с руками, красными до локтей, не перестала крутить, только подняла брови.
– Мне надо постоять, – сказала Элиза.
– Стой, – сказала Берта. – Только не у катка. Затянет юбку – не вытащим.
Она встала у стены, рядом с войлочной дверью. Сквозь войлок было слышно плохо. Но было слышно.
– …Варн, – сказал его голос.
– Нет её, – сказал Кнопп.
– Мне сказали, она здесь с семи.
– Была с семи. Ушла.
– Куда?
– В госпиталь, – сказал Кнопп. – Там простыни. Они меня обсчитывают. Третий месяц. Она пошла считать.
Пауза.
– Когда вернётся?
– Не знаю, господин Ольденбург. Госпиталь большой. Простыней много.
Опять пауза. Элиза стояла у стены. Каток рядом с ней скрипел, вал шёл по полотну, и полотно выходило с другой стороны гладкое, горячее, и Берта подхватывала его и складывала, не глядя, вчетверо, и бросала в корзину.
– Фельдфебель, – сказал его голос. Тише. – Вы ведь знаете, что она не в госпитале.
Кнопп помолчал.
– Знаю, – сказал он. – Я восемнадцать лет в полку. Я знаю, когда солдат сидит в соседнем окопе и не хочет, чтобы его нашли. – Ещё пауза. – Вы офицер, господин Ольденбург? Служили?
– Нет.
– Тогда я вам скажу, как у нас было. Если солдат не хочет, чтобы его нашли, а офицер всё равно лезет в окоп, – солдат стреляет. Не в офицера. В себя. Или бежит. – Кнопп помолчал. – Она не побежит. Она не такая. Так что лучше не лезьте.
Тишина.
Потом – шаги. Ровные. От двери – через двор – к воротам.
Элиза стояла у стены, пока они не стихли совсем. Потом ещё стояла.
Берта докрутила простыню. Сложила вчетверо. Бросила в корзину.
– Ушёл, – сказала Берта. – Это который в газете?
– Который в газете.
– Хорошие сапоги, – сказала Берта. – Я в щёлку видела. У нас таких никто не носит. – Она взяла следующую простыню. – Хочешь – покрути. Помогает. Я в шестьдесят третьем мужа хоронила – две недели крутила, не уходила. Кнопп разрешил.
Элиза посмотрела на каток. Чугунный вал, деревянная рукоять, отполированная ладонями до блеска.
Она взялась за рукоять. Крутить было тяжело – тяжелее, чем она думала. Вал шёл туго, полотно сопротивлялось. Она налегла плечом.
Простыня вышла с той стороны гладкая.
***
Простыни госпиталя она действительно пересчитала – в среду, десятого, сама, своими руками.
Госпиталь Святого Духа стоял на Литейной, за церковью, трёхэтажный, жёлтый, с облупленной штукатуркой и надписью над воротами, которую никто не мог прочесть, потому что она была по-латыни. Бельё у них забирали по понедельникам и привозили по пятницам. Кнопп получал по накладной – столько-то простыней, столько-то наволочек, столько-то рубашек больничных. И платили ему по накладной. А накладную писал госпитальный эконом, господин Цайс, маленький, в очках, с перхотью на воротнике.