Свет в депо был. Слабый, в одном окне – в водокачке.
Он достал свой ключ. Открыл калитку. Пять сувальд.
Внутри было темно, только печка светилась сквозь щели дверцы и в дальнем углу, у водокачки, горела лампа. «Ласточка» стояла в первом стойле. Доска в углу – пустая, чистая. Регулятора на ней не было.
Он остановился посреди депо.
Он не ждал, что она будет здесь. Он знал, что она здесь не будет. Он весь день, с одиннадцати утра, с того часа, когда Курт постучал в дверь его комнаты, знал это – знал так, как знают, что поезд ушёл, когда стоишь на перроне и смотришь на часы.
Но доска была пустая.
Штольц вышел из водокачки с лампой. В валенках, в старом армяке поверх рубашки. Посмотрел на него.
– Под совой, – сказал Штольц.
И ушёл обратно.
***
Он прочёл записку стоя. Потом сел на ящик у стола – на тот самый, к которому вчера Бём подвинул тарелку с гусиной ногой, – и прочёл ещё раз.
Ключ лежал на столе. Тяжёлый, некрасивый, из напильника. Он взял его. Ключ был холодный – с утра под бронзой.
«Солгала о себе».
Он не понимал. Он перечитал ещё раз, третий. «Ваши условия вы все выполнили. Нарушила я – четвёртое. Солгала о себе».
Он подумал: она сказала мне «не приходите». И я не пришёл.
Он сидел над запиской и думал об этом долго – дольше, чем нужно, чтобы понять. Понять было просто. Он понял сразу. Он просто не мог оторваться от того, что понял.
Штольц вернулся. Без лампы. Сел на свой чурбак у печки. Открыл дверцу, подбросил угля. Закрыл.
– Август, – сказал Кристиан.
– Не спрашивай, – сказал Штольц. – Я обещал ей одно. Сказать тебе про манометр. Больше ничего не обещал. Про неё не скажу.
– Про какой манометр?
Штольц рассказал.
Он рассказывал медленно, как рассказывают старики, – не по порядку, возвращаясь, повторяя. Про метку, которую Готфрид ставил под стрелкой. Про комиссию, на которой Штольц не был, потому что лежал с разбитой головой у двери Генриха. Про то, что Готфрид сказал при всех: «Это не мой». Про Леопольда Рейна, который сказал, что Варн рассеян. Про пятидесятый год, когда пьяный Штольц сидел у Варна на кухне на Кожевенной и Варн рассказывал ему всё это, а Штольц половину не слушал.
– Она поставила метку, – сказал Штольц. – Сегодня. На седле, у третьей шпильки. И я вспомнил. Двадцать два года не вспоминал. А тут – как будто кто-то дверь открыл.
Кристиан молчал.
– Кто был в котельной после взрыва? – спросил он наконец.
– Я – нет. – Штольц пожал плечами. – Я лежал. Готфрид пришёл на другой день. Его не пустили сначала, потом пустили, с комиссией. А до комиссии… – Он подумал. – Твой отец был. Всю ночь. Он людей вытаскивал. Он сам вытаскивал – вот этими руками, у него руки потом месяц были в бинтах. Краус. Пожарные из Котловины. Доктор. Батюшка из Святого Николая.