– Кёниггрец?
– Кёниггрец.
– Я был в сто сорок первом, – сказал Брауэр. – Резерв. Не дошли до вас – стояли под Траутенау. – Он помолчал. – Господин фельдфебель, это не арест. Пока. Это допрос. Фройляйн Варн может отказаться идти – тогда я вернусь через час с постановлением. Будет хуже. Для неё.
Кнопп посмотрел на Элизу.
Элиза надела пальто.
– Я пойду, – сказала она. – Господин Кнопп, мыло за январь – до двадцатого. Дальше не успела. Шнайдер прислал счёт на двенадцать пудов, а привёз одиннадцать с половиной. Проверьте.
– Проверю, – сказал Кнопп. Голос у него был странный.
***
Полицейское управление стояло на Соборной площади, напротив Публичной библиотеки, – бывшее здание магистратской тюрьмы, серое, с решётками на нижних окнах и с часами над входом, которые отставали на семь минут. Элиза заметила это, проходя под ними. Она не хотела замечать. Заметила.
Её провели по коридору, выкрашенному до половины зелёной краской, а выше – побелённому, с пятнами сырости. Мимо дверей с номерами. В комнату с одним окном, столом, двумя стульями и печкой-голландкой в углу, которая не топилась.
– Садитесь, – сказал Брауэр.
Она села.
Протоколист – худой, со впалыми щеками – сел за маленький столик у стены, раскрыл тетрадь, обмакнул перо. Брауэр снял котелок, положил на стол. Сел напротив. Раскрыл папку.
– Фамилия, имя.
– Варн, Элиза.
– Год рождения.
– Сорок седьмой. Март.
– Место жительства.
– Кожевенная, четырнадцать. Флигель во дворе, второй этаж.
– Род занятий.
Элиза помолчала.
– Счетовод, – сказала она. – Прачечная «Вдова Бек и дочери», Мыльная улица.
Протоколист записал.
– Прежде – чертёжница бюро Корна? – спросил Брауэр.
– Копировщица. Так было записано. Чертила я.
– Так и запишем, – сказал Брауэр. – «Копировщица». – Протоколист записал.
Брауэр выложил на стол из папки – одно за другим, аккуратно, как карты в пасьянсе: конверт, три сотенные, черновик письма.
– Это найдено сегодня утром, – сказал он, – в депо номер три на Северной ветке, в деревянном ящике для инструментов, под вторым дном. Ящик стоял под чертёжной доской, которой, по показанию господина Ольденбурга-младшего и господина Штольца, пользовались вы. Ящик ваш?
– Ящик мой. Отцовский.
– Второе дно вы делали?
– Нет. – Элиза смотрела на ящик в своей памяти – латунная ручка, швейцарское клеймо, вмятина на крышке. – Второго дна в нём не было. Я знаю этот ящик двадцать лет. Отец его из Женевы привёз в пятьдесят первом.
– Значит, кто-то сделал его после того, как вы перестали ходить в депо.
– Да.
– Когда вы перестали ходить?
– Седьмого января.
– Почему?