Кристиан молчал.
– Я не прошу ответа, – сказал Эберт. – Я прошу вас запомнить вопрос. – Он снял пенсне. – Я нотариус. Я связан тайной. Если ко мне приходит клиент и что-то мне доверяет, я не могу сказать об этом никому без его согласия. Даже семье, которой служу тридцать два года. Даже сыну женщины, чью записку я хранил девятнадцать лет. – Он протёр пенсне платком. Медленно, каждое стекло. – Но я могу сказать вам одно, не нарушая тайны. Не верьте тому, что услышите, пока не спросите меня, что я могу сказать. И пока мне не разрешат сказать.
– Кто разрешит?
Эберт надел пенсне.
– Тот, кому принадлежит тайна, – сказал он. – Возражение я вам оставлю. Подумайте, кто его подпишет. – Он встал. – Всего доброго, господин Ольденбург.
***
Он думал об этом весь день. На заводе, в кабинете с новым замком на пять сувальд. У сейфа, в котором больше не было ничего, кроме векселей и завещания. В котельной номер два, где пломба на четвёртом котле висела целая, с одним оттиском «К. О.», ровным, его, – он проверял теперь каждый вечер, сам, как велел Кох.
Сургуч. Палёный запах. «Если ко мне приходит клиент».
Сегодня утром у Эберта был кто-то, кто запечатал что-то сургучом. И Эберт не может сказать – кто.
Он перебирал. Отец? Отец лежал. Бах? Бах не пошёл бы к Эберту без ведома. Мейер? Мейер не знал Эберта, у Мейера был свой нотариус, остмаркский, через Ланцманов.
Он не позволил себе подумать о ней. Он подумал о ней – и запретил себе. Это было глупо. Эберт – нотариус Ольденбургов. Она не пошла бы к нотариусу Ольденбургов. Она к нему, Кристиану, не пошла бы, а к его нотариусу – тем более.
Он вспомнил, как она сказала в водокачке пятого: «У меня голова так устроена. Часовщик, который не умеет думать, как вор…»
Он не знал.
***
Отец ждал его в кабинете. Не в спальне – в кабинете, за рабочим столом, одетый, в сюртуке. Это было плохо. Это значило, что Хартвиг не смог его удержать.
На столе перед отцом лежали два листа.
Рядом с отцом, у окна, стоял человек в штатском – невысокий, плотный, с седыми подстриженными усами и с котелком в руке. Кристиан узнал его не сразу. Потом узнал: полицейский комиссар Брауэр. Из управления на Соборной. Он был на Иордани, в толпе, внизу, у льда, – следил, чтобы мальчишки не падали с фонарей.
– Кристиан, – сказал отец. – Ты знаешь господина комиссара.
– Знаю. Добрый вечер, господин Брауэр.
– Добрый вечер, господин Ольденбург. – Брауэр поклонился коротко, по-военному. – Простите за поздний визит. Господин Генрих любезно согласился принять меня, несмотря на нездоровье.
– Прочти, – сказал отец. И пододвинул по столу первый лист.