– Татьяна Глебовна, у меня плохая новость. У вашего ребенка во время родов произошло обвитие пуповиной. Это бывает. Мозг мальчика не получал достаточно кислорода. Сейчас он в коме, мы пытаемся ему помочь.

Таня почувствовала, что сознание покидает ее.

– Что… Что значит в коме? – пробормотала она.

Таня вглядывалась в лицо Галины Петровны и видела в ее глазах ту разновидность сочувствия, с каким сообщают о смерти близких.

– Мы делаем все возможное, но… – врач отвела глаза, – есть большая вероятность, что произошло глубокое угнетение головного мозга.

– Что?.. Все же было нормально. Мальчик пил молоко… Я не понимаю.

Галина Петровна тяжело вздохнула.

– Возможно, мозг вашего ребенка уже умер.

Таня снова хотела чтото спросить, но осеклась.

– Есть надежда? – наконец выдавила она.

– Есть. Посмотрим на динамику. Но, – твердо добавила Галина Петровна, – вам надо готовиться к худшему.

Она еще чтото говорила, но Таня уже не понимала. Она погрузилась в забытье, где не было ни звуков, ни чувств. Ребенок, ее маленький Андрюша, был чемто вроде ниточки, которая все минувшие месяцы накрепко привязывала ее к миру и к жизни. Если ниточка оборвется, эта связь пропадет. Нет, Таня не хотела умереть. Она лишь понимала, что без Андрюши ее ждет полное и абсолютное одиночество.

Прошел день. Потом еще один. Тане давали какието лекарства. Она пила таблетки и погружалась в тяжелый сон без сновидений, который больше походил на обморок. Через три дня ей сказали, что ее мальчик умер.

Таня вышла из больницы только на десятый день. У дверей роддома ее ждали Шамир, Козинцев и Марков. Они уже все знали, но все равно зачемто принесли цветы. Таня видела все вокруг точно изпод толщи глубокой стоячей воды. Она едва узнала знакомые лица. Поднимаясь на лифте, Таня почти теряла сознание. Дома ее тут же уложили на диван. Возвращение в пустую квартиру означало, что дверь захлопнулась, она снова оказалась в ловушке жизни. Невыносимая тяжесть давила на нее. Казалось, что встать и выпрямиться уже невозможно.

Шамир остался, остальные уехали. Две недели Дима спал на кухне, готовил еду и кормил Таню с ложечки. Постепенно к ней стала возвращаться жизнь или хотя бы ее видимость. Она вставала с постели, добредала до книжного шкафа и уносила на диван книги по физике и теории поля. Присутствие Шамира ее тяготило. Она упорно молчала. К концу второй недели она стала выходить на кухню и готовить сама, хотя холодильник был забит кулинарными шедеврами от Шамира. Только тогда Дима решился оставить ее наедине с самой собой.

Таня читала «Квантовую механику» Ландау и плакала. Слезы заливали страницы с формулами, но она почти не замечала этого. Печаль, прораставшая в ней с детства, распускалась внутри огромным черным цветком – прекрасным и безнадежным. В ней жила только мысль, ее математика, хрустальная и совершенная. Эта математика быстро скинула пелену седативных препаратов и снова заработала с безупречной точностью машины Тьюринга. Более того, в безвоздушном пространстве окружающей Таню смерти мысль как будто освободилась от всего, что прежде сковывало ее. Вокруг был лишь холодный космос математической логики.