— Нет уж, давай, — хмыкаю я, опираясь на спинку лавки. Ребро тут же простреливает, и я
скриплю зубами, но виду не подаю. — Раз начала.
— Почему ты так поступил тогда? Почему ты был с Анделкой? Почему просто не сказал, что я
тебе не нужна? Ты победил же, — она улыбается уголком губ. Даже не грустно, а как-то
обречённо.
Коротко усмехаюсь, отвожу взгляд. Во дворе кто-то орёт на ребёнка, хлопает дверь подъезда.
Обычная жизнь. Не моя.
— А ты сама как думаешь? — лениво бросаю я. — Вообще никаких идей?
— Не знаю, — тихо отвечает она. — Семь лет не знаю.
Семь лет. Слова как гвозди. Она настолько лицемерна? Никогда не замечал за Понкой такого
артистизма. Всегда была как на ладони. Хотя я очень сильно заблуждался. Она притвора. И
сейчас ведь лжёт. Лжёт же?
Я провожу языком по разбитой губе, чувствую вкус крови. Смешно. Тогда было больнее. В
миллиарды раз больнее.
— Значит, не надо было думать, — пожимаю плечами. — Всё уже было сказано.
Тишина. Та самая, тяжёлая. Дашка смотрит на меня долго, будто пытается увидеть что-то у
меня в душе. А там нет ничего. Давно нет. Чёрт.
— Ты изменился, — наконец говорит она. Глазища больные. Врушка-хрюшка.
— А ты нет, — усмехаюсь я. — Всё та же.
Я отталкиваюсь от лавки, выпрямляюсь. В груди тянет, но терпимо. И это ни фига не сломанное
ребро.
— Ладно. Где Ваня? Я не для разговоров пришёл.
Она тут же напрягается.
— Я же сказала — у Томы.
— Адрес.
— Зачем?
Я медленно поворачиваю к ней голову. Она стоит, губу закусила, чтобы не дрожала. Точно. Она
всегда так делала.
— Я же сказал. Я привёз ему, что обещал.
— Не надо, — резко говорит она. — Мы сами справимся.
— Да мне плевать, как вы там справляетесь, — усмехаюсь я. — Я своё слово держу. Мальчишка
получит свои подарки. Кстати, секция ему оплачена, хоккейная, пока не надоест.
Она качает головой.
— Нам от тебя ничего не нужно. Слышишь? Ты нам никто.
— Тебе — может быть, — делаю шаг к ней. — А ему? Как думаешь, что скажет твой Ванька, если
узнает, что его гордая мать лишила его мечты? — я шепчу, почти шиплю, прямо ей в ухо. И
схожу с ума от её близости. И от чёртовых покусанных губ, алеющих у меня прямо перед
глазами.
Дашка замирает. Попал. В болевую одним ударом. Страх в её глазах осязаем.
— Ты ведь совсем не знаешь моего сына, — наконец всхлипывает она. У меня внутри что-то
дёргается. Колышется, словно туманная кисея.
— А мне надо знать что-то?
Она бледнеет. В уголках глаз прозрачные слезинки.
— Не лезь, Игорь. Пожалуйста.
Пожалуйста. Дашка. Просит. Просит меня. Умоляет. Я думал, это будет приятнее. Сто раз
представлял, как она будет вымаливать у меня прощение. Сука.