— А знаешь что? Сам спустишься. Мне надо к сыну.
— Я упаду. Расшибу голову и останусь у тебя навечно. Будешь вытирать мне слюни и кормить с
ложки.
Я закрываю дверь туалета и опускаюсь на пол. Раскидываю в стороны руки и ноги. Смотрю в
потолок. Я его НЕНАВИЖУ?
— Эй, ты где там? Я пописал. Слушай, не будь злюкой. Помоги натянуть штаны. Ну правда.
Одной рукой не получается. Штанцы у тебя отвратные. Не на резинке, на шнурке. Кто этот фасон
придумал — руки бы оторвать. Понка, я доплачу за эту услугу.
— Да пошёл ты, — шиплю я, даже не думая подниматься с пола. А зря. Дверь распахивается.
Даров делает шаг, замечает меня, взмахивает руками...
ГЛАВА 24
ГЛАВА 24
ИгорьДаров
— У тебя разбита губа, — шепчу я, вдыхая аромат женщины, смешанный с тонким металлическим
запахом. Кровь тоненькой струйкой стекает на щеку Дашки.
— Слезь с меня, Даров, — стонет она. Что же ты наделала, Понка? Почему? Променяла меня на
мужика, который никогда тебя не любил. Которому не нужна была. Свою жизнь испоганила, меня
сломала. Столько воды утекло. А я сейчас валяюсь в крохотной прихожей на женщине, о которой
ни на минуту не забывал семь лет. Веду себя как козел, хотя теперь это моя обычная жизнь. И
не могу ее простить. Мщу за то, что я просто ей не нужен. Куда она смотрит? Черт. Проклятое
кольцо болтается перед ее глазами. Ее кольцо. Должно было стать. — Что это у тебя? Ты женат?
Господи, ну конечно.
— Это что-то меняет? — хмыкаю я. Раньше-то ее такие мелочи не особо смущали. Препод, с
которым она мне рога наставляла, тоже не был холостым. — Дарья, я думал, ты более
прогрессивных взглядов. Жена не стена...
— …обойти можно? — резко перебивает она, и в голосе уже нет ни стона, ни слабости — только
злость. — Ты всегда был таким или стал после?
Я усмехаюсь, хотя внутри неприятно дергает. Слишком точно бьет.
— После тебя, Понка. Всё после тебя. Хоть потоп.
Она замирает подо мной, перестает вырываться. Только смотрит — пристально, будто пытается
найти в моем лице того парня, которого когда-то знала.
— Не называй меня так, — тихо говорит она. — Знаешь же, что я терпеть не могу эту утиную
кличку.
— Правда? — наклоняюсь ближе, почти касаясь ее губ, чувствуя тот самый металлический вкус
крови и что-то еще… старое, забытое. — А я думал, ты ее обожаешь. Думал, что таешь, когда я
так тебя называю. А оказывается, ненавидишь.
— Ненавижу. И тебя тоже ненавижу.
Ее пальцы сжимаются у меня на плечах. Не от нежности — от злости. Впиваются ногтями мне в
плечи. Боль отрезвляет, помогает снова стать собой.
— Ты ничего не знаешь.
— Так расскажи, — шепчу я, хотя сам не уверен, хочу ли слышать.