нашего дядьку.
— Он не наш, — сиплю я. Игорь делает резкий выпад.
ГЛАВА 28
ГЛАВА 28
Игорь Даров
Один удар я всё-таки пропускаю. Кулак этого удода врезается мне в солнечное сплетение, и
мир расцветает всеми оттенками красного. От алого до бордо. Пульсирует болью. Гребаный черт
идет на меня с неумолимостью Рагнарека, а я трясу башкой, как конь, пытаясь понять, где
земля, а где небо.
— Дядя, хватит, — бросается мне на помощь ушастый. Только вот его не хватало. Защитник,
мать его. Кстати, его мать всё еще пытается подняться с земли, и выходит у неё это чертовски
плохо. Дашка держится за бедро, бледная. Закусила губу. Но я всё это вижу. Она центр
вселенной, взрывающейся алыми сполохами. — Не надо драться. Не надо. Кулаками нельзя решать
споры, так мама говорит.
— Отвали, — рычит гад. Он уже почувствовал вкус крови, и сейчас похож на разъяренного быка.
Мальчишку он отбрасывает, как воробья. Ванька отлетает, словно бумажный. И у меня падает
забрало. Просто отключаются все инстинкты.
— Ванечка, — словно сквозь вату слышу я, как всхлипывает Понка. Ползет к своему сопливому
сокровищу. И голос у неё...
Воздух сгущается от этого её испуганного стона. Становится похожим на кисель. Словно дыра
во времени. Провал.
Она так же стонала, когда мне коньком на катке перерезало сухожилие. И смотрела на меня со
смесью страха. И ей было тогда больно. И именно тогда я понял, что хочу быть с ней
по-настоящему. Она притворялась тогда. Наверное. Потому что если бы она действительно меня
любила, не предала бы.
Воспоминания-мысли молниеносно проносятся у меня в голове. Ухожу от очередного удара и бью
сам. Не глядя. Не разбирая. В уличных драках я был хорош в своё время.
Кулак врезается, по ощущениям, в бетонную стену. Хрустят костяшки. Но боли я не чувствую.
Словно вошёл в режим терминатора. Амбал, крякнув, падает на колени. Значит, я попал в
болевую точку. Поверь, мужик. Боль физическая — ничто в сравнении с той, которая меня ломает
годами. Что ж, ты сам виноват. А я... Я страдаю за то, что виновата эта дура, которая идёт в
сторону боя, прихрамывая и закусив свою проклятую губу.
— Ты... Какой пример ты подаёшь сыну? — она злая. Голос срывается на слове «сын». — МОЕМУ
сыну?
— Лучше было бы, если бы этот... — киваю на корчащегося на земле козла. — Научил тебя
уму-разуму? При твоем сыне? Могла бы и спасибо сказать, — сплевываю на землю кровавую слюну.
Черт, губа разбита, зуб качается. Хорош я завтра буду на приёме у мэра.
— Спасибо, — она говорит это устало. И словно сдувается. — Но... Ты нас преследуешь, что
ли?
— Вот уж была охота ноги ломать, — кривлюсь я, глядя на пацана, на мордашке которого