появилась. Ты на неё поспорил с пацанами. Зря я ей сразу не сказала об этом. Всё могло бы
выйти совсем иначе. Вот уж я не думала, что ты её выберешь. Она же всегда была никакая. А
вон как оказалось, бывает всякое. Но как подруга она прекрасна. И Ванюшка... замечательный
мальчишка. Крестник мой. Оставь их в покое. У Дарьи после тебя куча кавалероов была. Ребёнка
она родила. Не думала она о тебе ни дня.
Нет, я не помню. Бабы на меня в универе пачками вешались. И Томка эта в том числе. Прилипла
как банный лист. А потом... Потом и вправду появилась Дашка. И я сошёл с ума. И не видел
никого кроме неё. И, наверное, многие брошенные мной пассии на меня таили зло и обиду.
Только вот Тамара... Я ей и не обещал ничего и никогда.
— Я уже ухожу. Не старайся, — зло хриплю я. Куча мужиков. И сын точно не мой. И что я
поплыл? Я же явился гештальт закрыть. Чёрт...
Сдергиваю гипс с ноги, под насмешливым взглядом этой гадюки. Она и слова не говорит. Только
хмыкает странно. Не издевательски, скорее весело. Ей что, нравится, что я обманул её
подругу? Странная.
— Ой, Тома... А ты чего тут? — голос Дашки, удивлённый, звучит слишком высоко.
Оглушительно. — Даров, ты ещё тут? Я же предупреждала. И почему... Ты без гипса... Ты...
— Он уже уходит, детка, — теперь Томка улыбается мягко, приобнимает подругу свою за плечи.
Лживая у неё улыбка. Фальшивая насквозь. — Не меняются люди. Особенно такие.
Что-то царапает меня. Ощущение дежавю. Боль возвращается. Рвущая, выкручивающая. И глаза у
Понки сейчас такие же как семь лет назад. Больные глаза. Никогда и никого Томка не жалела. И
подругу свою она...
— Уходи, Игорь. И не возвращайся. И деньги... Не нужны мне от тебя. Забери.
— Это за работу сиделки.
— Ты не болел. Так что... — нервно дергает губами Дашка. Томка больше не улыбается, но в её
глазах я вижу торжество. — Даров, просто не подходи к нам больше. Ни ко мне, ни к сыну...
МОЕМУ. Мы в расчёте. Так что твои угрозы про соцслужбы и прочее. У меня куча свидетелей, что
я хорошая мама... А ты... Ты просто злой и наглый мерзавец. Лживый до мозга своих не
сломанных костей.
— До свидания, — черт, чувствую себя пленный французом под Аустерлицем. Разбитым, с
поджатым хвостом сбегающим.
— Прощай. Пожалуйста, прощай, — выдыхает Понка. Нос у неё красный, словно рыдать собралась.
— Прощаются — когда прощают. Я тебя не простил, — сквозь зубы выплёвываю я. Не простил.
Думал, что смогу просто ничего не чувствовать больше. Если её разрушу. А что теперь? В её
глазах удивление?
— Ты? Меня? Не простил? Ты меня?
— Господи, что ты с ним разговариваешь? — перебивает Дарью её подруга. — Проваливай, Даров.