моей чашки. Жмурится. Иногда даже Даров похож на человека.
— Хотел тебе аванс выплатить. Ну, чтобы у тебя был стимул меня облизывать активнее.
Ухаживать там. Ну и на пижаму новую. А то халат этот... Ужасный халат. И ты...
— Вкусно? — перебиваю я мерзавца, который ощупывает взглядом мой халат. В чем-то он прав.
Тряпка действительно омерзительная. Фланелевый шлафрок на пуговицах, как у технички. Но
очень удобный. И я его любила до сегодняшнего дня.
— Ошеломительно. Особенно обугленная корочка. Пацана ты вырастишь гурманом.
— Мой сын не твоего ума дела, — выдыхаю я.
— Твой? От кого он, Даша? В процессе создания человека участвуют двое.
— Ты... Да пошел ты, — я задыхаюсь. Чувствую, как пол качается у меня под ногами, как
палуба корабля. — Отец с моего сына...
— Герой. Это я уже слышал, — снова улыбается Даров, вгрызаясь в обугленную корку. Щурится.
Мычит. Не от удовольствия же?
— Он не герой. Точно. Совсем не герой он, Игорь. Его отец подонок и гад. Он нас бросил. Но
это тебя совсем не касается. Абсолютно точно.
— Мама... Это же не правда? Это же...? — голосок Ванюшки дрожит. Господи. Когда же он
вошел? Я так испугалась, так пыталась отвлечь Дарова, что потеряла всякую осторожность. — Ты
обманываешь, да? Дядьку этого обманываешь? Мой же папа... Он же...
— Ванечка, милый. Ну конечно, — всхлипываю я. Как же я сейчас ненавижу сидящего за столом
мужчину. Он принес в наш с сыном мир сплошную разруху. — Конечно, твой папа...
— Ну же. Скажи ему правду.
— Какую правду, Даров? Чего ты добиваешься? Чего? Ты хочешь, чтобы я сказала моему
маленькому сыну, что его отец умер семь лет назад, не разбившись в ущелье? Он просто умер,
исчез, пропал для меня навсегда, — чеканю я слова, стараясь не сорваться в крик, чтобы не
напугать еще больше плачущего босого мальчика, прижимающего к груди старого косорылого
медвежонка без уха. Я врала ему, что это последний подарок его папы. Я врала всю жизнь. И я
страшно устала.
— Ваня, послушай...
Мой мальчик срывается с места, бежит в свою комнату. Я точно знаю, что сейчас он залезет в
шкаф, как это делает всегда, когда ему страшно или ужасно плохо. И я буду сидеть на полу
возле гардероба... Только вот обычно я знаю, что сказать. А сегодня... Сегодня нет у меня ни
слов, ни сил...
— Я так понимаю, бутерброд можно мне и второй съесть, — словно хлыстом бьет меня в спину
насмешливый окрик. — Правды-то все равно от тебя не дождешься. Ты же врушка.
— Да подавись ты, — сиплю я. Спотыкаюсь о брошенного медвежонка-предателя.
Я молча сижу у шкафа, из которого несутся тихие всхлипывания. И не знаю, какие слова сейчас