— Ты бы отобрал у матери ребенка? — опасно. Я балансирую на самом краю.
— А что видит твой ушастый с тобой, например? На хрена нужна мать, которая дешевые конфеты
покупает на праздник? Я бы сделал так, что он жил бы иначе. Как и должен мой наследник. Но
увы, у героев альпинистов, видимо, мнение на этот счет иное.
— Слава богу, что он не твой. Ванька мой, и я могу дать ему в миллиард раз больше, чем ты
со своими деньгами и раздутым эго, — выдыхаю, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Чтобы никак
не выдать своего страха, который Даров за версту чувствует, как хищный зверь.
— Расслабься. У тебя бы и не вышло. А чужие сопляки мне ни впились, никуда, — хмыкает этот
мерзавец. — И бледность тебе не идет. Ты бы железо проверила что ли. Жрете всякую дрянь. А
увольнять тебя я не приказывал. Просто так совпало. Зачем мне? Давно не интересно.
— Тогда почему ты тут? Почему не уехал?
— Дела надо закончить, Дашка-Чебурашка. Отель ваш я решил снести. Построю торговый центр. С
мэром мы все обсхляли. Сразу куча рабочих мест откроется. Городу этому вонючему сделаю
одолжение. Ну, за тебя похлопочу. Уборщицу с опытом работы там с руками оторвут. Ты же у нас
фея швабры и тряпки. Слушай, а как так вышло, что гордость курса, великая надежда всех
преподавателей, пошла сортиры мыть с красным дипломом? Расскажи. Интересно же.
Я еще не слышу почти. Меня всю трясет. Мелкой такой дрожью, как при лихорадке. И издевки
Игоря отлетают от меня, словно горох. Мне на них плевать, потому что я умираю, выгораю
изнутри. Это не страх даже. Какой-то сверхъестественный ужас, выкручивающий суставы,
ломающий и ледяной.
— Эй, ты что, обиделась что ли? Поныч, прости, я не хотел, — ни капли раскаяния в его
голосе. И лицо такое самодовольное. Хотел он. Очень хотел меня втоптать в грязь. Но у него
не вышло, только потому что мой страх сильнее обиды и самолюбия. — Ну не хочешь, не
рассказывай. Слушай, помоги мне одеться. Надоело дома сидеть. Хочу развеяться. Отвези меня в
бар какой-нибудь. Оторвемся. Ты, поди, сто лет в люди не выходила.
— У меня сын. Ему шесть лет. Время ночь. Таскать ребенка по злачным местам я не собираюсь.
И оставлять его одного дома ради того, чтобы ты развеялся, я не стану. Ты гость, Даров.
— Но ты меня боишься, — он читает меня, сканирует. Он меня знает. А я его не забыла. —
Поэтому до сих пор не выгнала. Чего ты боишься, Понка? Не ври, что увольнения. Ты же не
можешь, в самом деле, держаться за эту убогую работу? Ты боишься, что я не простил тебя?
— А тебе было за что меня прощать? Тебе? — я от стресса и неожиданности скалюсь, но