голова? Куплю новую, в сто раз лучше. Не ной, беззубый. И так башка разламывается. Ещё и
твой скулёж...
— Не нужна мне другая. Мне эта нравится... Нравилась. Это подарок. И я его, знаешь, сколько
ждал? Знаешь сколько? Мак Квин на пульте с колёсиком, и он умел переворачиваться. А ты...
Ты...
Дурдом. Господи, какой дурдом. Я валяюсь на полу, ненавижу всех вокруг и при этом ещё и
виноват. Обычно у меня всё наоборот. Все валяются в ногах у меня. Закрытие этого гештальта
уже не кажется мне такой шикарной идеей.
— Не ной. Отремонтирую я твою машинку, — морщусь, пытаясь принять вертикальное положение.
— А ты умеешь? — пацан смотрит на меня круглыми серыми глазами с такой надеждой, что аж
мерзко. — А можно я буду смотреть? А можно ты меня научишь чинить?
Дашка стоит молча, поджала губы, нос наморщила. Плакать, что ли, собралась? Неужели из-за
дурацкой машинки. Дура какая. Дура. Я ведь мог ей дать всё. А она выбрала другого. Козла.
Который её сделал вот такой. Идиотка. Я злюсь на неё? Странно, но нет. Она сама свою судьбу
создала.
— Не кружится голова? — Понка протягивает мне руку. Заглядывает в глаза. Тревожится?
Конечно, она же у нас мать Тереза, всех жалеющая. Вечно всем помогала. А сама живёт теперь в
нищете. — Игорь, не тошнит? Посмотри на меня.
— Отвали, — выдёргиваю руку из ладони Дашки-Чебурашки. Она тёплая у неё. И её прикосновения
иглами впиваются под кожу, ползут по венам, втыкаются в мозг, сердце, душу. Мне её не жалко.
НЕ ЖАЛКО. Она-то меня не пожалела. — Обойдусь без твоей помощи.
— Даров, ты так и не ответил на мой вопрос.
— Какой?
— Что ты за человек такой? То просишь помощи, то «отвали». Ваньке машинку обещаешь
отремонтировать и тут же отталкиваешь его. Зачем ты тут? Почему?
— Не знаю, — почти рычу я. — Может, чтобы паука убить.
— Но ты даже этого не сделал, — кривит губы чёртова Понка.
— Потому что тогда в твоём доме не останется ни одного хозяина. И пацан твой вырастет нюней
и тряпкой. Таким же, как ты. Или как папаша его, космонавт.
— Мой папа альпинист. И он герой. И мама у меня лучше всех, ясно? — чёрт, я совсем забыл
про сопляка, который отирается рядом. — И паука я не боюсь. Не буду бояться, потому что я
как папа. Скажи ему, ма...
Дашка молчит. Поджала губы и молчит, как партизанка. Смотрит на меня странно, словно это я,
засевший в тёмном углу, паук. Брезгливо, без ненависти. И это ужасно неприятно. Точнее, это
просто вымораживает.
— Конечно, Ванюша, — наконец выдавливает из себя Дарья. — Сходи в кухню, принеси дяде Игорю
водички. Давай, милый. Нужно уметь отвечать на дурное хорошим. А я пока помогу ему