— Стучаться тебя не учили? — зло бурчу я, глядя на мальчишку, супящего нос. На мать он
похож. А вот на козла, с которым Дарья мне изменила, совсем нет. Что-то знакомое вижу в нем,
но не могу уловить что.
— Я стучал. И это, вообще-то, моя комната, — пламенеет ушами пацан. — А то, что вы глухой и
старенький, это не я виноват.
— Кто старенький? — от такой наглости я не сразу нахожу, что мне делать. — Я старенький?
Сам ты...
— Ну вот, я же говорил. Старенькие люди не всегда соображают, что говорят. Дядя, я мальчик.
Ваня я. Я не могу сам быть стареньким.
— Оооооо, — стону я. Этот сопляк меня доведет до нервного срыва.
— Вам плохо, да? А вот мой папа был молодой и красивый. И он был сильный и никогда не
стонал вот так. А еще он очень добрый был. И вы злой.
— Ты чего приперся? — еще немного, и я точно очумею. Голова, кажется, лопнет.— Про папу
своего геройского мне рассказать. Ты сам то его ни в жисть не видал. Откуда тебе знать,
какой он был? Отвали.
— А, там это, мама омлет приготовила и яичную лапшу. Она вкусная, — не обижается пацан.
— Кто? Мама?
— Ой, ну какой вы. Лапша, конечно же, — расплывается в улыбке Ванечка. Зуба переднего у
него нет, и поэтому он выглядит ужасно комично. — Мама сама ее делает из теста. Потом режет
полосочками и варит на курином бульоне. Вкуснища. Вкуснее ваших омаров.
— Да ты их не пробовал никогда, — хмыкаю я.
— Ну и не надо. Не нужны мне омары ваши, — врет мальчишка. Врет. Он всё хочет попробовать.
Но его дура мать не может ему дать ни черта. Идиотка проклятая. Не жалко мне их. Хорошая
учительница у меня была. Обездушила меня на раз. Кольцо на груди кажется раскаленным. — Так
вы идете? Давайте я вам помогу встать. У вас же ножка болит. А мама говорит, что больным
надо помогать всегда. И место уступать, и комнату. А еще мама говорит...
— Твоя мама слишком много говорит, — кряхчу я, поднимаясь с кровати. Пацан крутится вокруг
меня, плечико свое цыплячье подставляет. Помощник, блин. Черт, мне от чего-то противно. Но
не от заботы этого глупого мальчишки. А от того, что я чувствую себя ненормально. Что-то
ломается внутри, и это пугает. Он маленький и странный, я не помню себя таким. Может, потому
что мать от меня просто откупалась, но не любила. Устраивала свою жизнь, работала, не варила
мне лапшу мерзкую. Считала, что сделала меня за деньги. Вот таким, какой я есть. А сейчас...
Сейчас мы почти не общаемся. Я отдаю сыновий долг теми же деньгами.
Дарья сидит на табуретке в крошечной кухне. Красная, как вареный омар. Глаза блестят. И
щёки у нее цвета помидорного. Я ведь знаю, что случилось. Но при виде сына она тянет губы в