немного истерики в голос добавил.
— Ага, прямо Челентано в лучшие годы. Станиславский бы поверил, — скалюсь я. Сижу на
клеенчатой кушетке в приёмной покое, прижимая к себе сумку. Где её Светулька нашла только
такую? Дерматиновый баул, с парой трусов внутри и какими-то совершенно ужасными трениками и
футболдками. Я же погорелец. Надо соответствовать статусу несчастного обездоленного калеки.
— Я посещал театральную студию. Хотите вам монолог Гамлета прочту? Мне говорили, что я
лучше Смоктуновского его делал.
— Избавьте меня, доктор, от сего удовольствия. Я люблю исключительно нашу поэзию.
Тили-тили, там всякие.
Только самодеятельного вертепа мне и не хватает для полного счастья. Что-то долго едет моя
спасительница. Не дай бог этот Пилюлькин всё же начнёт декламировать мне творение великого
“потрясателя копьём”.
А Дарья не торопится. И я чувствую очередную вихрящуюся волну злости и раздражения. А если
она вообще не явится? А если...
— Да, вас ждут. Долго вы, милочка. Костыли принесли?
Она растрёпанная и сердитая врывается в дурацкий больничный предбанник. Пальто нараспашку,
в руке шарф смешной, расшитый котятами. Глаза мечут молнии. Я знаю её этот взгляд. Упряма и
серьёзна. Ненавидит она меня, и сделать ничего не может.
— Заставляешь ждать, — я ухмыляюсь. Мне нравится она вот такая. На кошку раздраконенную
похожая. Мне нравится её неловкость. И Дашка не знает, куда деть руки. И судя по всему, шарф
котячий она бы мне сейчас с удовольствием на шею накинула и затянула до состояния виселичной
удавки. — На будущее, никому не позволено меня заставлять ждать. Уяснила?
— На будущее, ты в моём доме незваный гость. И плевать я хотела на то, что ты там себе
решил. Уяснил? Костыли бери.
— Может быть, поможешь мне? Всё-таки это твой щенок меня уработал, — кривлюсь я в противной
улыбке.
— Ещё раз назовёшь моего сына щенком, будешь ночевать тут. Погорелец, блин.
А она изменилась. Что-то в ней появилось. Или сломалось наоборот. Раньше Дашка не была вот
такой. Мягкая была и тёплая. И жалела всех без исключения. Сейчас Дарья больше похожа на
волчицу, готовую перегрызть глотку за то, что я пытаюсь посягнуть на неё. Она странная. Она
и не она.
— Ты берега-то не путай. И сумку возьми. Как я, по-твоему, костылять буду с баулом?
Безжалостная ты женщина, Дарья.
— Учителя хорошие были, — кривится она, но сумку принимает из моих рук. — Давай быстрее.
Такси ждёт. Каждая минута стоит денег. И мне пришлось оставить сына одного из-за тебя.
— Может, ты тогда меня допрёшь на себе, как героическая медсестра?
— Не заставляй меня жалеть, что я повелась на твой мерзкий шантаж.