пуфик, стоящий у двери, приваливаюсь спиной к стене. Очень жалко разочаровывать ребенка.
Но...
— Классный, Вань. Но мы не можем его принять.
— Почему? — в глазенках сына я вижу смесь удивления, разочарования и искринки наплывающих
слез. А и вправду, почему? Может, потому, что я не хочу быть обязанной человеку, несущему в
наши с Ванькой жизни одни проблемы. Или потому, что эгоистично не желаю, чтобы МОЙ сын
испытывал чувство привязанности и благодарности к альпинисту-герою, который свалит уже
сегодня вечером к Светульке. У нее шикарное белье, тело богини и внешность модели. И я...
Черт... да не ревную я. Просто все сложно. И так говорит Томка всегда, когда не знает, что
делать.
— Да, Понка, объясни сопливому, почему ему нельзя хоть раз в жизни поиметь нормальную
игрушку, — Даров выскакивает из кухни, как черт из табакерки. На нем моя очередная пижама.
Моя чертова шелковая пижама, которую я надеваю только когда хочу хоть ненадолго
почувствовать себя не загнанной лошадью, а просто женщиной. Пусть не шикарной и никому не
нужной, но бабой, что б его. Я высмотрела этот лайфхак в каком-то идиотском паблике. И
пользовала его до последнего времени. А теперь... У меня нет даже гадской пижамы из
искусственного колючего шелка. И единственное желание сейчас у меня — отобрать у сына
проклятый дорогущий вертолет и запустить его в голову нагого мерзавца, избавиться от
сегодняшнего унижения.
— Потому что нам от тебя ничего не надо. И вертолет этот очень дорогой. Ванюша, послушай...
— Не хочу. Не хочу ничего слушать... — всхлипывает мой ребенок. Прижимает к груди гребаную
игрушку. — У меня и так нет ничего хорошего. И в садике все дразнятся. А ты... Ты, мама,
снова хочешь у меня отнять хорошее.
Мой малыш срывается с места, убегает в детскую.
Трясет меня крупной дрожью. Ванька никогда не вел себя вот так. Никогда.
— Я ненавижу тебя, — хриплю я. Делаю шаг в сторону своего мучителя. — Ненавижу. Зачем ты
приехал? Зачем. От тебя одни проблемы.
— Предупреждаю, я буду защищаться, — скалится Даров. В его глазах веселые черти. Костыль
вперед выставляет. — Отставь оружие свое. С этой сумкой ты похожа на метательницу авосек.
Только теперь понимаю, что замахиваюсь на Игоря сумкой, в которой лежит чертова банка
противной, гадкой шоколадной пасты. Боже, во что превратилась моя жизнь. Я даже треснуть
гада не могу, потому что боюсь, что разобью банку с дешманской вкусняшкой, и купить такую
уже не смогу.
— Вообще-то я от души. Вместо сломанной машинки. Хотя мог бы и не делать ничего. Машинки то
вы разбрасываете. Я не виноват даже был.