— Ты… — монахиня сделала шаг назад, её дыхание стало прерывистым. — Почему ты молчишь? Почему ты не просишь прощения?!
Я медленно подняла голову и посмотрела монахине прямо в глаза. Женщина замерла, розги в ее руке дрогнули. В них мелькнуло что-то похожее на страх, но тут же сменилось приступом дикой, животной ярости.
— Ты… ты издеваешься надо мной?! — взвизгнула она, срываясь на крик. — Ты не чувствуешь?! Я заставлю тебя почувствовать!
Она занесла розги обеими руками, вложив в этот удар не просто наставление, а всю свою ненависть к моей стойкости, всё своё бессилие перед тем, что она не могла меня сломить. Прутья со свистом разрезали стылый воздух кельи.
Я не успела увернуться, да и не хотела. Удар пришелся по виску, с размаху, с остервенением. Последним, что я ощутила, был ледяной пол, который принял меня как родную, и далекий, почти призрачный голос, который доносился откуда-то из-за плотной стены тумана:
— …сдохни, дьявольское отродье…
А потом наступила тишина.
***
Сознание возвращалось медленно, нехотя просачиваясь сквозь мутную пелену, как дождевая вода сквозь прохудившуюся крышу.
Под щекой было что-то мягкое и грубое, будто сухая льняная ткань. В ушах стоял глухой звон, а перед глазами плавали темные пятна. Я не понимала, где нахожусь. Стены комнаты, едва видимые в свете одинокой свечи, были сложены из того же серого камня, что и моя келья, но запах... Тут пахло горькими травами, жженой восковой свечой, ладаном и чем-то едва уловимым, похожим на пряную, терпкую вишню. Я попыталась шевельнуться, но тело отозвалось такой острой, пульсирующей болью, что из горла вырвался невольный хрип.
— Тише, — голос прозвучал совсем рядом, низкий и бесстрастный.
Я с трудом сфокусировала взгляд. Из полумрака комнаты, словно сошедший с церковной фрески, выступил мужчина. На нем была простая черная сутана, но она сидела на нем с такой строгой элегантностью, что казалась почти доспехом, скрывающим что-то опасное.
Лицо резкое, с тонкими, четкими линиями скул и волевым подбородком, казалось высеченным из бледного мрамора. Светлые, густые волосы были аккуратно зачесаны назад, открывая высокий, прямой лоб. Но самым пугающим были глаза, что казались сейчас темнее ночи. В них читалась та же ледяная отстраненность, что и в его голосе.
Он держал в руках кусок чистой льняной ткани. Движения его длинных, тонких пальцев были точны.
— Кто вы? — прошептала я, чувствуя, как этот вопрос отзывается тупой болью в висках.
Франсуа-Анри де Клермон наклонился ближе, и от него пахнуло холодом, ладаном и терпкостью вишни. Запах исходил от его сутаны, будто ткань была пропитана каким‑то настоем.