Эти слова прозвучали почти равнодушно и это заставило что-то внутри меня похолодеть.
— Красота — самая скоротечная из человеческих иллюзий, Элиза. Она исчезает раньше молодости, памяти и любви.
Он поднял взгляд и в его серебряных глазах была лишь древняя, почти непостижимая усталость.
— Вы думаете, меня могла пленить оболочка? — спросил он, словно не ждал ответа. Молчание затянулось. — Нет, моя милая графиня, — его голос стал тише. — В тот вечер, когда вы отказали королю, я понял, что однажды вы останетесь совершенно одна. И тогда я захотел, чтобы этот мир оставил вас мне.
Франсуа никогда не терпел, когда к его вещам прикасались чужие руки. За свою долгую жизнь он усвоил одну простую истину: все, что имело для него ценность рано или поздно становилось чьей-то мишенью. Враги пытались отнять его оружие и жизнь, правители желали земли и свободу, а женщины порой воображали, что минутная ласка дает им право распоряжаться его волей. Даже религия, к которой он примкнул когда-то, яро старалась лишить его веры. Но он пережил их всех.
Уже не единожды он видел, как рассыпались королевства в прах. Имена некогда могущественных мужей стирались из памяти потомков. От величественных храмов оставались лишь руины, затянутые землей и песком, а на месте древних городов вырастали новые, чьи жители даже не подозревали, чьи кости и кровь пропитали почву под ногами.
Но кое-что оставалось неизменным. Суть смертных не менялась из века в век.
Например, человеческая жестокость и алчность, охотно прикрывалась именами Богов или… Господа.
Франсуа стоял у высокого стрельчатого окна. За мутным стеклом медленно сгущались сумерки, превращая монастырский двор в серое пятно, а голые ветви деревьев в черные изогнутые когтистые лапы.
Перед его глазами все еще стояла хрупкая фигура Элизы. Когда-то округлые плечи, что выглядывали из декольте пестрого платья, стали угловатыми и острыми. Юная графиня похудела за время пребывания в аббатстве Мобюиссон. Тело, что раньше дышало жизнью и светом, теперь напоминало тень с яростью в глубине зрачков. А спину украшали шрамы… подаренные не им. Старые раны еще не успели затянуться, а сестра Агнес нанесла новые. И все это во имя смирения, послушания и прочих удобных слов, которыми люди веками украшали собственную злобу.
Франсуа коснулся серебряного распятия на груди, проведя большим пальцем по рельефной резьбе.
Он не испытывал гнева в привычном для смертных смысле. Гнев был горячим, шумным, почти бесполезным. Он заставлял людей повышать голос, совершать ошибки и потом сожалеть о содеянном. Франсуа давно потерял эти чувства.