***
Ночь тянулась невыносимо долго, подобно изощренной, изматывающей пытке. Я так и не смогла сомкнуть глаз. Сидя на холодном полу, я обнимала свои колени и сжимала пальцами в руке перстень. Я всматривалась в темноту, ожидая, что вот-вот послышатся тяжелые шаги отца Франсуа и закрепит дверь моей кельи.
Но никто не пришел.
Когда серые, безжизненные лучи рассвета наконец просочились сквозь узкую бойницу под потолком, свет не принес облегчения. Гулкий колокол, созывающий всех на заутреню, прозвучал для меня как приговор, заставляя все тело биться мелкой дрожью. Глаза болели, тело ломило, а спина горела от ран, что возможно уже прилипли к повязке. В горле по-прежнему горел пожар. Но все это было пустым по сравнению с леденящим кровь ужасом, что сковывал грудь при мысли об увиденном.
Гул стих и только сейчас до моих ушей донесся иной звук: размеренный тяжелый стук шагов. Я судорожно подобрала под себя ноги, готовая увидеть суровое лицо сестры-надзирательницы, пришедшей проверить, способна ли строптивая Аньес доползти до часовни.
Дверь со скрипом отворилась.
В утреннем полумраке кельи образ отца де Клермона походил на жнеца, явившегося по мою душу. На нем не было и следа ночного безумия, а бледное лицо дышало абсолютным, пугающим спокойствием праведника. По правилам дверь осталась приоткрытой, и в коридоре, словно безмолвное изваяние, замерла пожилая монахиня. Франсуа-Анри де Клермон чтил монастырские приличия, когда дело касалось чужих глаз. Но ее присутствие не принесло мне облегчения. Напротив, оно лишь подчеркивало мою полную беспомощность перед ним.
Он прошел внутрь, и шлейф ладана, смешанный с едва уловимым, доводящим до дрожи ароматом терпкой вишни, мгновенно вытеснил затхлый воздух моей тюрьмы.
— Вы бледны, сестра Аньес, — его низкий, бархатный голос прозвучал мягко, но для меня он был подобен шелесту выползающей из темноты гадюки. — Настоятельница недовольна тем, что вы пропустили заутреню. Как ваш духовный отец, я вызвался проверить, смирило ли плоть наказание.
Я заставила себя выпрямиться, превозмогая острую ослепляющую боль, и вздернула подбородок. Не мне страшиться волка в овечьей шкуре, что предстал передо мной. Ну уж нет.
— Плоть смиренна, святой отец, — процедила я сквозь зубы, бросая в него взгляд из-подо лба. Грудь моя вздымалась все чаще, а челюсть сводило судорогой от ярости, что кипела внутри, — Чего не скажешь о духе. В этих стенах все пропитано греховным лицемерием, настолько, что уж больно душно.
Франсуа медленно сократил расстояние между нами, его шаги отзывались тихим шуршанием тяжелой ткани сутаны. Он опустился на одно колено передо мной, лишь делая вид, что склоняется для тайной исповеди. Монахиня за приоткрытой дверью могла видеть лишь благочестивого священника, но мне же он казался иным. Когда его бледная ладонь опустилась на мое плечо, по телу прошла волна чужеродного холода, что должна была напугать, а вместо этого она тушила пожар в ранах, притупляет боль.