— Какую же? — я вызывающе вскинула подбородок, хотя внутри всё дрожало от холода.
— Искренность, вера и покаяние, — ответил он, и на мгновение мне показалось, что уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Ибо только в полной темноте человек перестает лгать самому себе.
Карета снова подскочила на ухабе, и на этот раз он протянул руку, коротким, властным движением придержав меня за плечо, не давая снова удариться о стенку. Его ладонь в перчатке сквозь тонкую ткань платья показалась обжигающе холодной. Я замерла, боясь пошевелиться, ощущая, как этот случайный контакт выбивает почву у меня из-под ног.
— Кто вы? — прошептала я, когда он убрал руку, возвращаясь в свое состояние неподвижности. — Вы не похожи на тех, кто служит кардиналу. И на дядю вы тоже не похожи.
— Мое имя — Франсуа-Анри де Клермон, — произнес он, и в том, как он отчеканил свое имя, не было гордости, лишь констатация. — И я тот, кто будет следить за тем, чтобы ваше «осознание содеянного» прошло... надлежащим образом.
Я отвернулась к окну, где за плотными занавесками проплывала непроглядная ночь. Мы ехали прочь от Парижа, прочь от прошлого, в место, которое должно было стать моей тюрьмой. Но глядя на свое тусклое отражение в стекле, я видела уже не ту испуганную девочку, что плакала на площади.
— Вы говорите «надлежащим образом», месье де Клермон, — медленно повторила я, пробуя на вкус холод его фамилии. — Значит ли это, что вы станете моим палачом, только в рясе? Или ваша роль куда изысканнее?
Франсуа не ответил сразу. В полумраке кареты я видела, как он перебирает четки. Звук соприкосновения деревянных бусин был единственным ритмом в этой хаотичной скачке.
— Палач лишает жизни тело, Элиза. Церковь же берется за что-то гораздо долговечнее.
Он произнес мое имя без титула, без всякого «мадемуазель», и от этой простоты по коже пробежал мороз. Это было первое прямое лишение меня прав и здесь, в этой карете, я перестала быть дочерью графа.
— Вы не боитесь? — я снова повернулась к нему, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Не боитесь, что во мне не осталось ничего, что можно было бы спасти? Что там, внутри, — я коснулась груди, — только пепел от того костра, на котором вы сожгли мою семью?
Взгляд Франсуа-Анри де Клермона стал тяжелее.
— Пепел — это чистый материал, — отозвался он. — Из него не растет ложь. Именно поэтому вы здесь.
Карета начала замедлять ход. А снаружи послышался тяжелый скрежет открываемых ворот. Воздух внутри, и без того тяжелый, вдруг стал ледяным.
Мы прибыли.
— Помните одно, — Франсуа поднялся, когда карета окончательно замерла, и его высокая фигура почти коснулась потолка, нависая надо мной темным сводом. — В аббатстве Мобюиссон нет внешнего мира. Есть только вы и ваши грехи. И я, как их свидетель.