Вокруг суетились слуги: кто нёс воду, кто бинты, кто, запинаясь, пытался удержать его за плечи, чтобы он не рухнул на колени от боли, и весь этот шум доходил до меня глухо, как сквозь толщу воды, где звуки сливаются в вязкий, тянущийся гул. Веки тяжело открывались и закрывались, не давая мне возможности видеть ясно.
Я чувствовала привкус железа на языке, и только спустя мгновение поняла, что прикусила губу до крови, когда его пальцы вцепились в мое лицо, когда он наклонился слишком близко, позволяя себе то, на что не имел права до брака, но считал это правом по самому факту будущего обладания. И тогда рука, словно сама по себе, нашла тяжёлый подсвечник, холодный и гладкий, и я ударила, не думая и не рассчитывая силу, вложив в это движение все, что осталось от меня после площади, после эшафота, после того, как мир уже был разрушен, но, как оказалось, ещё не до конца.
— Пошли весть! — рявкнул он, отталкивая руку слуги, пытавшегося осмотреть рану, и в этом крике была жажда отмщения, наказания. — Немедленно! Пусть узнают, что она натворила! Пусть узнают все!
После моего удара, граф не побрезговал ударить меня в ответ, да с такой силой, что я едва ли осталась сейчас в сознании.
Я не видела, почти не видела, чьи именно руки впились в мои плечи и запястья, прижимая к полу с такой силой, будто сейчас могла вырваться, будто во мне ещё оставалось что-то живое, способное бороться. Ткань моего платья была смята, подол испачкан в уличной грязи и крови, и холод камня под грудью медленно поднимался вверх, вползая в тело, делая его чужим, неподвижным.
— Она сумасшедшая… — прошептал кто-то.
— Ведьма… — добавил другой голос, почти с облегчением, словно найденное слово упрощало происходящее.
Я попыталась вдохнуть глубже, но воздух будто застрял в горле. Меня резко подняли, тряхнув с такой силой, что голова загудела сильнее. Ноги не слушались, отказывались держать меня и если бы не руки этих людей, я бы рухнула вновь.
Двери распахнулись резко, с глухим ударом о стены, и шум в зале стал иным, вытянутым, настороженным, как дыхание зверя, почуявшего более сильного хищника. Слуги отступили, кто-то склонил голову, кто-то поспешно отступил к стенам, освобождая проход.
Вошел кардинал.
Священник теперь смотрел на меня с почти незаметным пристальным вниманием, от которого в душе поселилось странное пугающее ощущение, которому я не могла дать название. Его холодные глаза будто прожигали меня изнутри, подобно тому как зимний ветер кусает кожу.
— Ваше Преосвященство! — воскликнул граф де Клерси, с болью и плохо скрываемое удовлетворением. Ведь теперь его унижение станет делом куда более высоким, чем просто семейный скандал. — Вы сами видите, с чем мне пришлось столкнуться! Эта девка не просто осмелилась противиться воле своего будущего супруга. Она подняла на меня руку в моем же доме, под моей же крышей, где должна была стать моей законной супругой!