Его тон заставил меня вздрогнуть, словно в кабинете на короткий миг стало безумно холодно.
— Если Ришелье поймет, что вы играете свою игру, а не его… — я попыталась перевести тему, дабы не утонуть в это странном ощущении, что зарождалось где-то под ребрами.
Франсуа едва заметно усмехнулся, и этот жест показался мне самым зловещим из всего, что я видела сегодня.
— Ришелье привык видеть то, что ему позволяют видеть.
Он поднялся, подошел к столу и взял в руки тонкий, украшенный серебром кинжал для разрезания писем. Его пальцы, длинные и бледные, ласково скользнули по холодному металлу.
— Идите, Аньес.
Я развернулась и пошла к двери, чувствуя спиной его тяжелый взгляд, но вдруг обернулась, сжав под поясом перстень.
— Зачем вы отдали мне его кольцо? — прошептала я, не надеясь, что священник услышит.
Франсуа больше не смотрел на меня, снова был поглощен своими бумагами. Скрип металла по пергаменту стал единственным звуком в кабинете, и от этого мерного, сухого шороха у меня по спине вновь пробежал холодок. Он даже не поднял головы.
— Не все вопросы требуют ответа, Аньес, — негромко произнес он, не прерывая работы.
Франсуа-Анри де Клермон не верил в случайности, он верил в фатум, облеченный в изящные формы. За свою жизнь он видел слишком много, чтобы судить подобным образом. Своей проницательностью, он в нужное время привлек внимание не только епископа де Монсана, но и самого кардинала Ришелье.
Как только за Элизой закрылась дверь, он отбросил бумаги в сторону. Взгляд его был прикован к пустому пространству у двери, где только что стояла она. В его памяти всё еще жил образ той Элизы, которую он увидел четыре года назад.
Мужчина откинулся на спинку резного деревянного кресла, позволяя себе слиться с тишиной кабинета. В это мгновение отчетливо проступил призрак прошлого.
Шум бала в Лувре… блеск сотен свечей, отражающихся в зеркалах, и тяжелый аромат лилий и пудры… будто на миг стало реальным.
— Вы понимаете, о чем я прошу? — вкрадчиво добавил Людовик. — Я не предлагаю вам службу. Я предлагаю вам стать моей опорой. Тем доверием, которое выше любых придворных чинов.
Людовик был крайне изощрен в своих предложениях, облачая их в форму «исключительного доверия». Он предлагал ей особое положение, прикрываясь старой дружбой рода де Монсан и короны.
— Ваше Величество оказывает мне слишком высокую честь, — голос Элизы зазвучал еще холоднее, приобретая ту самую стальную огранку, которая заставила Франсуа невольно сжать кулаки. — Но боюсь, я плохой советчик для альковов. Моя преданность принадлежит вам как королю, но мое сердце... Позвольте мне остаться для вас просто дочерью вашего верного слуги. Это единственная роль, в которой я не потеряю себя.