Тогда Луциан счел это достаточным, для него это было дело чести и справедливости. Теперь он бы рассмеялся собственной наивности. Смертные слишком часто полагали, что наказание способно изменить человека. Они отнимали у него знаки отличия, лишали должности, выставляли на посмешище и верили, что восстановили справедливость. Но человеческая сущность редко менялась оттого, что её однажды поставили на место. Некоторым требовалось лишь дождаться момента, когда никто не станет смотреть.
Франсуа отвернулся от окна, ему больше не было нужды ждать.
Он поправил манжеты рясы и цепь креста на груди. Эти обыденные, простые действия возвращали его облику безупречную сдержанность. Преподобный де Клермон не позволял себе необдуманных поступков в отличие от бравого воина Луциана, что с юношества позволял себе сначала делать, а потом лишь думать. Сейчас он был тем, кому доверяли исповеди, поручали заботу о заблудших душах аббатства и тем, кому доверили присматривать за юной графиней
Впрочем, Франсуа никогда не требовалось дозволение.
Он направился к двери.
Сестра Агнес, вероятно, уже закончила вечерние обязанности и молилась в своей кельи, перебирая четки в узких пальцах. А быть может, воспитывала в крипте заблудшую душу.
Франсуа был прав в последнем. Оказавшись в коридоре, он слышал отдаленные всхлипы юной послушницы, что была чуть младше Элизы. Преподобному не хотелось портить вечер долгими разговорами. Он мог убить ее немедля ни минуты, но в то же время хотел заставить страдать. Мог лишить монахиню жизни еще в тот миг, когда та посмела коснуться розгами его розы в холодной келье. Тогда он решил, что пока не стоит привлекать лишнее внимание к юной графине. Его положение требовало осторожности, а сама Элиза не нуждалась в том, чтобы он решал за нее каждую проблему.
Но терпение не было вечным, в отличие от его жизни.
Франсуа остановился у приоткрытой двери. Внутри пахло сыростью, старым камнем, потом и слезами. Но вслед за этим начал проступать сладковатый металлический аромат крови.
— Пожалуйста… — всхлипывал тонкий девичий голос, — я больше не буду.
— Ты уже говорила это прежде, — жестко отрезала сестра Агнес, — Господь испытывает нас через страдания, дитя. Научись принимать их со смирением.
Уголок его губ дрогнул. Достаточно произнести имя Господа, и собственная жестокость тут же приобретает благородное предназначение.
Он толкнул дверь вперед и шагнул в крипту.
— Сестра Агнес.
В руке монахини все еще была розга, когда она обернулась, услышав его холодный отстраненный голос. Напротив нее стояла молодая девушка, послушница. Молодое лицо, округлые щеки были покрыты дорожками слез, а лоб блестел от испарины. Плечи ее подрагивали под грубой тканью одеяния.