Я затаила дыхание. Пальцы мелко дрожали, когда я снова надавила на чеканку и на этот раз одновременно прижав волчью пасть.
Раздался сухой, резкий щелчок.
Тяжелое золото под моими пальцами пришло в движение. Массивный щиток перстня раздался вширь. Темно-синий сапфир вместе с центральной частью оправы провалился внутрь, а окружавшие его золотые лепестки и чеканные элементы герба Клерси медленно разошлись в стороны, словно раскрывающийся механический цветок.
Я едва не выронила кольцо от неожиданности. Острые золотые выступы образовывали причудливый узор, напоминающий бороздку гигантского, диковинного замка. Перстень сам по себе трансформировался в подобие ключа. И, кажется мне, что его нужно было целиком, до самого основания, вставить в скрытую выемку точно такой же формы, чтобы провернуть механизм.
У меня перехватило дыхание. Сама конструкция этого фамильного кольца была создана для того, чтобы отпирать нечто, надежно скрытое от чужих глаз. Но что? Что именно во Франции запирает этот замок? И как перстень Клерси мог быть связан с моим покойным отцом? Неужели они были в заговоре?
Размышления прервал резкий скрежет засова. Я едва успела судорожно сжать кулак, пряча кольцо в складках грубой шерстяной юбки, как дверь кельи отворилась.
На пороге стояла послушница. Едва скользнувший в комнату силуэт заставил меня внутренне подобраться, готовой к худшему, но это была не суровая надзирательница.
— Сестра Аньес… Я принесла чистую воду и свежие холсты для ваших ран, — тихий мелодичный голос заставил меня вздрогнуть.
Это была Жюли.
Я во все глаза уставилась на девушку, и к горлу мгновенно подступил липкий ком. Перед глазами с пугающей отчетливостью возникла сцена в крипте, тяжело вздымающийся кадык Франсуа, пьющего её жизнь, и этот судорожный, хриплый стон блаженства. Я ждала увидеть изможденную, бледную тень, бьющуюся в истерике.
Но Жюли выглядела иначе. Она двигалась плавно, бережно удерживая в руках глиняный кувшин. Её лицо действительно казалось бледнее обычного, но на губах играла кроткая и пугающе счастливая улыбка. Взгляд её больших глаз был застелен легкой, мутной дымкой, словно она все еще пребывала в полусне, отрезанная от суровой реальности монастыря. На ней было глухое платье, а шею плотно, до самого подбородка, стягивал накрахмаленный белый ворот послушницы, полностью скрывая место ночного осквернения.
— Жюли… — хрипло позвала я, поднимаясь с пола. Спина отозвалась тупой болью, но я проигнорировала её, делая шаг навстречу.
Девушка вздрогнула, словно я окликнула её из самой преисподней, и на мгновение в её туманных глазах промелькнуло замешательство. Она аккуратно поставила кувшин на колченогий табурет и повернулась ко мне, по-прежнему сохраняя эту блаженную улыбку.