Николь стояла, чтобы не мять платья, а для мадам Жюли Сюзанна подала скамеечку. Ту самую, на которой раньше графиня стояла во время примерок одежды. Поверх одежды графини камеристка накинула огромный белый чехол из простого полотна, а мадам Жюли, возвышаясь посередь комнаты, командовала:
– Пудру, Сюзанна! Та-ак... Теперь – зеленые тени…
Макияж компаньонка накладывала весьма щедро и прежде, чем отдать камеристке белое покрывало, Николь уголком торопливо смахнула с лица некоторую часть рисовой муки. Мадам недовольно нахмурилась, но промолчала: эти сборы шли уже более двух часов и утомили всех: и юную графиню, и камеристку, и саму мадам компаньонку.
Очередь дошла до драгоценностей. Трёхрядный ошейник из крупных жемчужин плотно обхватил шею. На грудь графини мадам Жюли прикрепила золотую брошь в форме крупной золотой розы с тёмно-зелёными эмалевыми листьями и бриллиантами, имитирующими капельки росы. Тяжёлые серьги были такой же формы, просто чуть меньше размером. На пальцы Николь компаньонка выбрала два перстня с изумрудами и, для контраста, три с крупными рубинами.
Последним штрихом стали прикреплённые на булавках атласные мешочки с пропитанной духами шерстью. Эти маленькие саше камеристка прицепила в четырёх местах к нижним юбкам, один спрятала в декольте графини, а после этого, щедро плеснув приторно-цветочную эссенцию себе в ладонь, она похлопала руками, равномерно распределяя жидкость, а затем – практически вытерла руки о шею Николь, приговаривая:
– Нам следует поторопиться, ваше сиятельство. Господин граф не любит ждать.
Всю дорогу до дворца господин граф искал недостатки в собственной жене. И, разумеется, – легко находил их.
Его не устраивало примерно всё: как она ходит и как сидит, как причёсана и как одета, как отвечает и как молчит…
Мелочные и бессмысленные придирки сперва заставили Николь дышать чаще, чтобы не расплакаться, а потом, поняв, что больше всего графа задевает отсутствие реакции на его замечания, она принялась в уме считать овец. Да-да, именно так, как люди делают перед сном. Странным образом злые слова мужа перестали доходить до ее сознания, и даже страх перед появлением на людях растворился за мерным и спокойным: «…и сто двадцать семь… и сто двадцать восемь…»
* * *
Первую часть вечера Николь запомнила очень смутно. Огромное помещение, где за высокими, в пол, окнами сгущались летние сумерки и горели десятки свечей, заполненное чуть ли не сотней незнакомых ей людей. Духота, адская смесь запахов пота, приторных духов, дыма и плавленого воска…
С некоторыми людьми муж раскланивался и представлял её. Она резиново улыбалась, вежливо кивала и не могла запомнить ни одного имени. Всё это длилось довольно долго и разбилось о громкий голос, перекрывающий гул в зале: