Ждать Николь пришлось достаточно долго, и с каждой минутой она недоумевала все больше: как-то не слишком вежливо держать людей после дороги, даже не предложив им кресло.
Наконец дверь распахнулась, и месье Шерпиньер торопливо проговорил:
– Входите, госпожа. Ваш муж ждёт вас.
Первая комната оказалась приёмной. Здесь были два огромных окна, сейчас наполовину задёрнутых богатыми портьерами, в углу – резная золочёная конторка на тонких изящных ножках и несколько кресел и банкеток, выставленных вдоль стены, на которой талантливый художник изобразил гуляющих в саду роскошно разодетых дам и кавалеров. Фреска была так велика, что фигуры людей были прописаны до мельчайших деталей, видны были даже мушки на нежных щеках красавиц.
Впрочем, рассмотреть всё это великолепие секретарь ей не дал: придерживая госпожу за локоть, он настойчиво вёл её к двойным дверям, которые торопливо распахнул перед ней лично, громко провозгласив:
– Госпожа графиня Николь де Монферан!
Николь робко шагнула в залитую солнцем комнату, щурясь от света и не слишком понимая, куда идти. Здесь сияло и блестело все: картины в широких золочёных рамах на стенах; паркет, отражающий льющиеся в окно лучи, просто слепил глаза; под высоким потолком, расписанном облаками и пухленькими, восседающими на них амурами, от лёгкого сквознячка колыхались хрустальные подвески на огромной люстре, посылая в глаза солнечных зайчиков. Большой письменный стол стоял так, чтобы сидящий в высоком кресле человек оказался повернутым спиной к среднему из трёх окон. Николь двинулась к этому столу, чувствуя, как слезятся глаза от избытка света и блеска, и только дойдя до середины комнаты поняла, что кресло с высокой спинкой пустует. Она растерянно замерла посередине залы, и откуда-то слева услышала насмешливый голос:
– Может быть, вы обратите на меня внимание, госпожа графиня?
Она на секунду застыла, затем развернулась на этот голос и наконец-то увидела своего мужа, сидящего в кресле и держащего в руках нечто, напоминающее газету. Он был молод, как и говорил секретарь, и, пожалуй, достаточно симпатичен. Портили его только очень тонкие губы, которые ещё и подчёркнуты были узкой полоской тёмных усов, тщательнейшим образом подбритых. Длинные волосы от ушей были свиты в тугие спирали, и эти колбаски симметрично свисали на широкую грудь.
Ярко-розовый с золотом жюстикор был распахнут, и под ним виднелись белоснежная рубашка с кружевным жабо и короткие, до колен, чёрные бархатные штаны-кюлоты. Белые чулки были вышиты на щиколотке золотой виньеткой, и вся поза графа, вытянувшего и скрестившего ноги и небрежно положившего на подлокотник крупную руку с несколькими громоздкими перстнями, казалась вычурной, неестественной, а главное – неудобной.