— Двадцать пять рублёв жалования! — кидая драную шапку оземь, пучил глаза плешивый Кондрат на сходе, багровея плешью, — Не пито, не едено, а денежки отдай, и греши! Ишь, учитель! Я тебя просил, учить ково? Я, может, супротив! С каких-таких наших? Построили! Опять в долги впутывают⁈
— Верно! — визгливо крикнул Ванька Панков, топчась на месте в новеньких лаптях, и отчаянно вытягивая вперёд худую шею, — Мы тут все супротив! С каких-таких денег, а? Вот ни в жисть не поверю в благодетеля неведомого! Когда это было, што власти приходили и говорили — на, мужик, бери! Ослобонили когда, так и то половинчато. Ни воли толком, ни земли!
— Ты в сторону-то разговор не уводи! — вышел вперёд рябой Федор, харкнув на землю, покрытую подмороженной корочкой грязи, — Ежели опять почнёшь чичас языком чесать за времена былинные, мы етак и за три дня ничево не приговорим! Так, мужики?
Сход заворчал разбуженным по зиме медведём, но после короткой свары большинством порешили, што Фёдор прав. Меньшинство, обтирая разбитые морды, угрюмо замолчало. Справедливость, оно канешно и да, но и сопли жевать некогда.
— Я так думаю, — подбодрённый Фёдор вышел в средину круга, — што — взять! А? Чиво нам терять, мужики⁈ В долгах как в шелках, и хоть так, хоть етак — кусочничать пойдём по зиме. А тут хоть в школе ребятишки поедят. Што же опосля будет, об том опосля и думать будем!
На том и приговорили.
[1] В начале путешествия официанты обходили пассажиров и раздавали им билетики на обслуживание в вагоне-ресторане. Обслуживание посетителей шло по сеансам («сериям»), определенным в путеводителях Общества, и по стандартному меню. В случае небольшого числа пассажиров возможно было и обслуживание по карте-меню.
Двадцать девятая глава
Шагнув навстречу, Владимир Алексеевич распахнул объятия и притиснул меня к себе. Неловкость прошла, как и не было, и я счастливо вздохнул, ткнувшись засопатившимся носом в бекешу опекуна.
Извозчик, старинный знакомец дяди Гиляя, улыбается светло в пышную окладистую бороду до пупа — предмет нешуточной гордости, помогая носильщику загружать вещи на задок экипажа. И у меня тоже — улыбка ответная. Да не ему, а будто всей Москве разом. Дома!
Головой вокруг верчу, наглядеться не могу. Москва! Осенняя, с облетевшими почти листами на деревьях, с заволокшими небо тучами, а всё равно — родная. Скучал! Вот ей-ей, даже и по граю вороньему соскучился! Кажется, будто даже и у ворон московских свой говорок. Степенней одесских, основательней и нахальней.
Улыбаюсь до боли в онемевших щеках, а и мне улыбаются ответно. Дома. Как же хорошо дома!