Тётя Песя ка-ак села, да ка-ак перекрестилась! Широко, размашисто, от всей своей еврейской души.
— Мине, — спрашивает, — тоже так, или обойдусь?
А серьёзная-то какая…
— Лично мне, — отвечаю со всем вежеством, — до наличия крестика или могендавида на груди большое всё равно. А лет через пять и будем посмотреть, надо ли оно нам вообще, и кому куда.
Фира подошла красная-красная! В щёку клюнула губами, и убежала в комнату. Застеснялась! А потом визг такой в подушку, счастливый.
Малые глазами хлопают, ничегошеньки не понимают. Мне с братами неловко, страсть! Вроде как и не сватовство даже, но стал понимать, што профессия свахи, это такое ого-го, што и не приведи Боже!
Понятно, за што деньги платят. Да и вообще, ритуалы эти. Стесняешься ты или нет, но оттарабанишь с детства выученное «У вас товар, у нас — купец. У вас девица, у нас — молодец», и нормально. Особенно если не за себя, так-то куда как проще.
А уж в тринадцать лет о таком говорить, так никому не пожелаю. Стеснительно! Но и деваться некуда, потому как это… межконфессиональное и межэтническое. Импровизация.
Два дня потом мы с Фирой ходили, взглядами встретиться стеснялись. Все углы на себя собрали, во все косяки поврезались!
Потом дядя Гиляй приехал, без телеграммы. Извозчик во двор въехал, и вот он, опекун мой, с одним только чемоданом и саквояжем. Стоит.
А я сижу, аккурат под деревом расположился, со всем инструментом.
Взглядом меня смерил, задумчивым таким, да и рядом на чурбачок присел. Потом глазами повёл, и вот ей-ей! Орудия линкорные! Всем вокруг стало ясно, што у них дела, вот прямо срочные, не отложить. Пфр-р! И воробьями разлетелись.
— Рассказывай. Для начала, — на широкой ладони появилась та самая телеграмма, — это.
А у меня сразу ка-ак заныла поротая спина и задница! Чуйка, значица. И главное, понимание есть, што если и да, то — право имеет!
[1] Всего наилучшего!
Девятая глава
Бить не стал, хотя взгляд такой себя тяжёлый, што вот ей-ей, лучше б выпорол! А он только слушает молча. Кивает. Голова чуть наклонена, взгляд в землю, а как подымет, так мама дорогая! Одним взглядом половину урлоты Хитровской до усцачки напугать можно!
Сразу вспоминается за его бурлачество и военное прошлое. Очень непростой дядька.
— Чистое дело, говоришь? — киваю так, што мало не голова отламывается, — но сказать не можешь?
— Ну не моя это тайна! — и уже тише, — и вообще, на благотворительность.
— Н-да… — и молчание. А меня осеняет.
— Хотите, я запрошу, штоб встретились с вами? На поговорить?
— Ну… — голова чуть набок, глаза задумчиво полуприкрыты, еле заметное молчаливое согласие.