— Ну а всё-таки? — шмыгнув носом, поинтересовался основательный Дима, который жестянщиков второй сын, — Какие они?
— Ну… какие? — Мишка немного раздражился, — Вот как вам, а⁈ Татар нашенских, московских, вы всех знаете, и небось ишшо и друзья-приятели, ну иль хотя бы знакомцы, у кажного есть, так? А попробуй вы о них обсказать кому из деревни глухой! А⁈ Вот приехал такой, стоит на вокзале дурак-дураком, и только башкой озирает вокруг, со ртом раскрытым!
— Ты ково это дураками? — набычился Федька.
— Крестьянина из деревни, — не поддался Мишка, — вот вцепился такой в тебя, и говорит — обскажи мне, мил-человек, за татар вашенских! Вот обскажи!
— Ну я это… — потерялся Федька, — да ну тебя!
— То-то! Люди как люди, — повторил Пономарёнок, — Не хорошие, не дурные. Хотя и чудные! Для нас. А для них самое и оно!
— Правда, — раздумчиво добавил он, — ворья среди них много!
— Во! — засиял Савка-слесарёнок, — А я што⁈
— Много, — повторил Мишка, — но там дело такое, што — Одесса! Соблазнов — страсть! Порт, сами понимать должны. Контрабанда и всё такое, не кажный и удержится!
— А… какое оно, море? — вклинился в разговор пекарёнок.
— Море, — отчаянно захотелось залезть в затылок, но под взглядом Прасковьи захотелось почему-то сдержаться, выказав себя солидным и почти взрослым, — оно, брат, такое… Здоровское! И Одесса — здоровская!
[1] Достоевский «Преступление и наказание»
[2] Сколько это стоит?
[3] Добрый день.
Двадцать седьмая глава
' — Здравствуй на многие лета, брат мой Санька. Пишу тебе, как выдалась свободная минутка. Вернулся только из немецкой колонии, сбросил с плеч аккордеон, повесил куртку на вешалку, да и сел за письмо.
Душа моя разрывается на части — сил нет, как соскучился по тебе, Мишке, Владимиру Алексеевичу, Марии Ивановне и Наденьке.
Поверишь ли, даже сэр Хвост Трубой снится иногда. Подойдёт этак, боднёт башкой своей лохматой… дескать, скоро ты в Москву прибудешь-то?
Скучаю и по улочкам Московским, вплоть до каждого проулочка трущобного. Звон колокольный, стены Кремля, акающий московский говорок сниться. Бывает, что и гуляю во сне по улочкам, ставших мне роднее родных. Просыпаюсь, и слёзы на глазах.
Рвётся душа моя к вам так, что будь крылат — вот ей-ей, только взмахнул бы крылами, и к вам!
Совсем уже скоро сяду на поезд, и отбуду в милую моему сердцу Москву, тотчас по отбытию затосковав по Одессе. Так вот, брат. Сердце навечно пополам.
Знаю уже, что буду видеть во сне Одессу с её набережной и каштанами в цвету, изменчивое и любимое море, Фиру, тётю Песю, Лёвку, Косту и всех-всех-всех, ставших для меня родными и близкими.