Полистал с умным видом, не ленясь задавать вопросы. Общее понимание ситуации появилось, а по части правдоподобности всё равно не проверить.
Врёт? Я глянул на дядю Фиму, в его лучащиеся честностью глаза, широко распахнутые, почти не мигающие. На лицо праведного человека. На руки, лежащие на коленях ладонями вверх и всю такую открытую-преоткрытую позу.
Безусловно! Но непохоже, што больше чем в два раза.
— Дядя Фима! Я не жадный! Но заглядывая вдаль, так скажу: зачем мне… это? — трясу пачкой бумаг, — Настоящие давай!
Бляйшман пожевал губами, потом хмыкнул — неожиданно весело и дружелюбно.
— Ты таки точно из наших! — убеждённо сказал он, на што я только пожал плечами.
— Вот… — пару часов спустя я отодвинул бумаги и прекратил расспросы, — теперь похоже на правду. Деньги…
Вопрос подвис в воздухе.
— … будут на твоём счету уже завтра, — лучась гордостью, ответил он.
— Ты таки не обижаешься? — поинтересовался он, приобняв меня за плечи и ведя к столовой.
— За што? Ничего личного, только бизнес! Но! — я остановился, ткнув пальцем в упругое пузо, — Мине не нравится тратить нервы и время на такие глупости!
— Есть, — шевелю пальцами, — схемы… Интересные! Но, дядя Фима! Утром — деньги, а вечером — схемы [3] !
Бляйшман часто заморгал, и неожиданно вытащил носовой платок, трубно высморкавшись.
— Эстер! Золотце! — сияя с видом отца, узревшего аттестат зрелости отпрыска, с приложенной к нему золотой медалью, — Наш Шломо стал таки совсем взрослым! Он таки понял за деньги, и не постеснялся спорить!
[1] Боевой кличь иудеев. На иврите «за мной»!
Здесь ГГ намекает, что «дядюшка» не столько контрабандист, сколько боевик.
[2] Самый «аристократический» еврейский квартал района Хаскёй.
[3] Утром деньги, вечером стулья — популярная фраза из романа «Двенадцать стульев», которую произнес монтёр Мечников во время «торга» с Остапом Бендером.
Седьмая глава
— Шалом алейхем [1] , — поприветствовал я Бляйшманов, заходя в большую столовую, по-восточному пышную и несколько аляпистую, с богато накрытым столом, — О! Я таки понимаю, шо вижу перед собой своего кузена Ёсю? Ни разу не виденного, но заочно горячо любимого⁈
— А ты не верил, — непонятно сказал дядя Фима сынуле, — алейхем шалом [2] !
— Алейхем шалом, — почти синхронно выдохнули Эстер и Иосиф, тяжеловесно пристраивая грузные телеса на свои места.
Ёся Бляйшман оказался несколько рыхловатым и ни разу не атлетичным, но довольно таки рослым молодым парнем, обрастающим неровной, несколько облезлой юношеской бородкой. Близоруко щурившийся и сутулившийся, он глядел на меня сквозь пенсне вполне себе доброжелательно, и если мине таки не показалось, то с лёгким таким оттенком весёлого удивления.