— Так это значица, — допытывался четыре дня спустя у Павла Матвеевича глава семейства на деревенском сходе, выставив сына щитом перед собой, и переминаясь новенькими, праздничными лаптями по грязному снегу, — што вообче — любой?
— Разрешили! — кивал учитель так, што чуть не голова прочь с тощей кадыкастой шеи, — Я дал телеграмму о бедственном положении, и вот…
— Значица, — не унимался тот, поводя костлявыми плечами и сдвигая шапку на самый затылок, открыв потный лоб и исходящую паром густую копну тщательно расчёсанных волос, — и я могу вот этак? Грамоте прийти поучиться?
Он оглядывался по сторонам, безмолвно призывая мужиков быть свидетелями. В толпе гудели, обсуждая невиданное и неслыханное.
— Вы, ваша супруга, ваши родители, — терпеливо отвечал учитель, страшно нервничая, — если вы пришли учиться грамоте, и занимаетесь должным образом.
Сход гудел, обсуждая небывалое. Подозревали нехорошее, вплоть до закрепощения наново, но все до единого сошлись на том, што терять — всё равно нечево!
Сорок пятая глава
'… палестинские зарисовки твои, — писал Санька, — вызвали в обществе преизрядный интерес. Ругают ругмя за приключенистость неуместную, но читают, вот ей-ей, и ещё как! До приключений Сэра Хвост Трубой, приобрётшего масштаб поистине грандиозный и международный, им сильно далеко, но в нашей московской провинции ты на большом слуху.
Одни поругивают за неуместную в описаниях Святой Земли лихость, другим не нравится поверхностность в экзерцициях этнографических, но плюнь на то и разотри! Я, брат, честно пытался читывать описания Палестины из тех, которые за образец суют, так не поверишь ли, чуть челюсть от скуки не вывихнул! Сплошь пересказ Житий и библейских событий, да чувства благоговения и личные переживания путешествующево, обычно сильно религиозново паломника.
Не сказать, што вовсе безынтересно, но и любопытства особово не вызывает — так, мал-мала познавательно, и на безрыбье Палестинском сойдут и такие за рыбу раком. Можно и да, но в общем скушно и нет.
Другие описания грешат излишней академичностью, от которой голова кругом, и тоже челюсти выворачиваются, но тока в другую сторону. Сплошные изыски этнографические, с описаниями местных племён, да их пестроту этническую впополаме с политическими сложностями.
Если рисунков стока же, скоко буковок, то ничево ещё, читать можно, хотя скорее листать. А если нет, то и нет, голова быстро путается во всех этих друзах, алавитах, маронитах, берберах, жидах и арабах разного толка, и прочей этнографии палестинской.
Поди запомни, кто там кому с кем и как, да за многие тыщи лет назад и потом! Тем паче, если автор и сам толком не понимает чево-то, и прерывает описания пространными рассуждениями то о тяжелой жизни их, то сызнова — о святости сих мест.