[2] Бездельничаешь или по делу?
Двадцать восьмая глава
Рваные свинцовые тучи заволокли серо-стальное небо, закрывая холодное, блеклое осеннее солнце, тускло пробивавшееся через туманный воздух. Свет небесный в последний раз отразился от полированной стали паровозного бока и угас. На перроне разом потемнело и похолодало.
Порывистый ветер с запахами моря и паровозной топки злым псом вцепился в одежду, норовя добраться до тела. Рвёт подолы платьев и сюртуков, скуля и завывая. Ярится, стервенеет, брызжет первыми каплями дождя, как слюной.
— Всё, маменька, прощайте, — немолодой осанистый господин с окладистой русой бородой, придерживая шляпу, расцеловывал грузную старушку, одетую с неуместной кокетливостью и изрядной безвкусицей.
— Да, да… только Витеньку ещё раз поцелую, — отозвалась та рассеянно, не выпуская руки сына, — Витя…
Долговязый парень в студенческой шинели и крохотной фуражке, еле умещающейся на коротко стриженом затылке, терпеливо снёс старушечью ласку. Только юношеские его редкие усики будто обмякли разом, да давленые алые прыщи стали ещё унылей и безнадёжней.
— Коля… — всхлипнула, распахивая объятия. Младший из внуков шагнул навстречу с самым тоскливым выражением лица, даже и не думая скрываться. Поцелуи, перемежаемые объятиями, слёзы на дряблых морщинистых щеках.
— Всё, матушка, всё! — осанистый господин решительно вырвал сына из старческих объятий, колыхнув внушительным брюхом, — Гудок уже был, слыхали?
Отстраняюсь от окна с чувством неловкости, будто подглядывал в замочную скважину за чужой жизнью.
— Пишите! Пишите чаще! Витенька, Коля…
Гудок, и состав мягко тронулся, за окном поплыли пейзажи и старушка, машущая платочком с самым отчаянным выражением на заплаканном морщинистом лице, сморщившемся от неслышимых рыданий.
— Уф, — осанистый господин вошёл в купе, вытирая платком взопревший лоб, — и каждый ведь раз такая история!
— Добрый день! — платок, неловко комкаясь, отправился в нагрудный карман, шляпа приподнялась над лысеющей головой с тщательно зачёсанной, напомаженной прядью волос, плохо прикрывающую плешь, — Филиппов, Иван Ильич! Потомственный почётный гражданин Москвы и личный дворянин. Мои сыновья — Виктор и Николай.
— Панкратов Егор Кузьмич, — привстаю я, — мещанин города Трубчевска, что в Орловской губернии, житель Москвы.
— Э-э… — потомственный почётный гражданин подвисает от явного несоответствия возраста и уверенного, взрослого поведения.
Семейство рассаживается, негромко переговариваясь. Николай, дрыщеватый узкоплечий гимназист примерно моих лет, тотчас занимает стратегическую позицию у окна, устранившись от разговора. Пейзажи за окном занимают его куда больше светской беседы со случайным попутчиком. Уткнувшись угреватым лбом в чистое стекло, он отчаянно зевает, бездумно глядя в никуда.