— Она была здесь, точно была!
— Успокойся, верно вы разбежались пока искали меня, — Панацея спокойно ответил. — Иди найди её, и отмени эту вашу маленькую тревогу.
— Хорошо, я пойду позже…
Приподняв бровь, Грейрат никак не ожидал, что его слова не исполнят в тот же миг. Это было чем-то новеньким.
Завыл холодный предзимний ветер. И если Нилрем стоял в соответствующей одежде, то шубка Мари осталась одиноким котёнком в поместье, где-то на такой же одинокой вешалке.
Тот легкий прикид в точности соответствовал ну разве что градусам двадцати, но аж никак не минус трём по Цельсию. Естественно, ей было холодно, и холодно ей делал Нилрем, пускай и никак не выдавал, что магией подталкивает её уйти.
Задрожала хрупкая фигура девушки, и приняла она искать себе спасение. Неосознанно, но в точности с желанием, тело само приблизилось к спине мальчишки. Робко прижалось к нему сперва плечом, потом и грудью. Прикрытые глаза Мари в целом удивились тому бессознательному порыву вперёд, тому как нежно она прижалась к широкой спине Нилрема, к тому как резко в округе пропал противный ветер.
— Мари, отойди.
— Я не могу. Ноги не слушаются.
Атмосфера обстановки накалялась. Будто под настоящим дурманом, её тонкие руки начали обвивать взрослое тело, и прижиматься к нему все сильнее. Ранее вздрагивающая, при каждом вдохе Грейрата, Мари, проявляла не дюжую смелость и искренность в своих чувствах. Её голова начинала закипать от того немыслимого количества тонких чувств, а в глазах вертелись невозможные сценарии этого продолжения.
— Не уходи от меня.
«Не отгоняй меня. Не оставляй одну. Не…» Было ещё много этих самых «не», для которых у девичьих губ не осталось сил, но которые хотелось выкрикнуть.
Нилрем никогда не был слепцом. Он мог строить из себя слепого, мог «не замечать» очевидного, мог продолжать играть в бесконечные игры лабиринта разума и чувств. Однако он не мог держать свою оборону вечно. И теплый летний ветерок в начале зимы этому был подтверждением.
Парень расцепил руки девушки, и обратился к ней лицом. Отныне он смотрел в лицо своему… самому большому страху. Прижатый к груди комочек любви и ласки, наносил непоправимый вред защите Нилрема. Снисходительная улыбка спала, оставляя пустующее лицо и бесконечные внутренние терзания.
«Я не собираюсь брать её с собой. Она обуза. Замедлит меня».
И множество иных преград ломались одна за одной, пока они смотрели друг другу в глаза.
В какой-то момент, Нилрем уже выдумывал то, как пройдет их путешествие, однако, как никак, вовремя подоспел страх смерти. Открыв сердце для одной, туда спокойно затесалась и вторая нерадивая болезнь. И вот, уже как прокажённых, в своих неисчислимо бесконечных видениях, рядом с Мари что так нежно прижалась к его телу, он замечал и образ костлявой старушки, которой в радость лишний раз ткнуть фалангой пальца в его грудь.