Безымянный городок не знал, о чем шептался Панацея со своими лошадьми, однако те по-человечески кивнули, и после он завернул к себе в карету.
Забрался внутрь, огляделся, зажег лампу и выглянул в иллюминатор.
— Значит слухи двигаются своим чередом… — произнесенное с какой-то слабой ностальгией, словно его слава длится уже сотни лет, а не полгода, или год, фраза, была не свойственна ему. Нилрем усмехнулся самому себе и своим маленьким слабостям, после чего выпустил на волю трех алых бабочек. Его Алые Лилии вспорхнули в открытое окно. — Несите мою волю, и чужие слухи.
Карета двинулась, но двинулась она тише прошлого, а позади, окромя двух параллельных полос вытоптанного снега, безымянные жители неизвестного города могли видеть редкий след из вырвавшихся цветов.