Фира учится добросовестно, хотя и без огонька. Ум у неё большой, но очень практический. Понимает всё важность аттестата, но желания пойти в науку, или скажем — гореть народничеством и чьим-то благом, у неё ну ни капельки.
Занимается через упёртость и желание доказать кому-то там што-там. Мне, себе, матери, или заклятым подружкам — не знаю, и знать не хочу! Я в это бабское даже и лезть не пытаюсь, потому как болото психическое для мужчин. Увязнешь мозгами.
Мишка и так-то сильно далеко не дурак, а ещё и к чтению сильно пристрастился, в кресле когда пришлось сидеть. Теперь вот Гегеля штудирует, шахматные всякие книжки. Ну да тут мы наперегонки! По шахматам, не по Гегелю.
На гимназические науки фыркает.
У меня с учёбой пока не ладится, мозги после болезни вялые ещё, да и устаю быстро. Всё больше за компанию сижу, ну и подсказать што.
— Егор… — тихонечко шепнула Фира, стараясь не тревожить других.
— Аюшки? — откладываю в сторону томик немецкой поэзии, перечитанный уже с десяток раз.
— Вот, — она подвигается поближе с учебниками, и я начинаю объяснять непонятное. Потом тормошу Саньку, улетевшего куда-то в страну грёз, потом…
… взгляд падает на старую идишскую газету, служащую нам заместо скатерти.
— Хм… а почему бы и не да?
— Чево да? — поднял голову Мишка.
— Я вслух? А… да вот думаю, што раз уж голова пока толком не соображает, и заняться всё равно либо нечем, либо не по здоровью, так на языки прилечь. А?
Я воодушевился идеей, потому как жить, оно конечно, и так более чем здорово, но иногда немножечко странно, без занятий-то. Даже и слесарным делом не особо получается, потому как пальцы пока непослушные и слабые. Порезался несколько раз крепенько, ноготь сбил до полного слезания, ну и всё на пока, с ремесленничеством-то! И с музыкой. Восстановиться надо.
— Сперва идиш, — продолжил я, потихонечку выстраивая план, — потому как уже! Язык знаю, осталось только грамоту подтянуть, а это несложно. Не так штобы и сильно нужно, но…
Кошусь на Фиру, и та зарумянивается. Мишка хмыкает этак непонятно, што и не вдруг поймёшь, чего в его хмыканье больше — одобрения, или совсем даже наоборот.
— Греческий потом! — загибаю палец, — Коста небось только рад будет! И Мавроматис. Это сложнее, но мал-мала знаю, пусть и с одного слова на десятое. Всё не с ноля!
А ещё… — шевелю пальцами, — пожалуй, вязание!
— Эт-то зачем? — пучит глаза Пономарёнок, — бабское же… Аа! Пальцы разрабатывать?
— Агась! Я б лучше с гитарой, ну и в слесарке, но… — поднимаю руки, показывая забинтованные пальцы, — пожалуй, што и рановато!