Захотелось объяснить, как это здорово — просто жить! Без дикой головной боли, от которой хочется зарезаться, галлюцинаций, скручивающих всё тело болезненных спазмов, тяжелого духа инфекционного отделения. А потом и передумал… да и зачем? Не поймёт. Сам может подумать иначе, но нет. Не поймёт.
Солнце, обдувающий кожу ветерок без запахов больнички, это уже — много. Почти счастье. Даже и без почти!
Дышать полной грудью, а не судорожно хватать пахнущий лекарствами воздух, через судороги и боль. Как объяснить, што отсутствие боли — уже радость?
Даже запах табачища от возчика, ядрёный лошадиный пот и цоканье копыт по булыжной мостовой, для меня симфония торжествующей жизни. Моей!
— Ничево, — ободряюще улыбнулась тётя Песя с сиденья напротив, почувствовав што-то эдакое всем своим женским нутром, — ничево… Зато теперь можешь не бояться этой заразы!
— … никто у нас больше и не заболел, — рассказывает уже известное Фира, прижавшаяся к левому боку и не отпускающая мою руку.
— Менделя забрали! — перебивает её Мишка.
— Да ну! — небрежная отмашка маленькой ручкой, — Он спятил, а не зачумился! И так-то придурковатый был, а после смерти мамеле его как мешком с несчастьями по голове ударили.
— Представляешь⁈ — большие её глаза, уже отплакавшиеся, заглядывают в мои, — Жертву принести задумал! Как во времена Исаака и Авраама! Я та-ак напугалась…
Рука прижимается к сердцу, а глаза круглятся для пущей доходчивости.
— … если бы не Миша… — Брат фыркает смущённо, отворачиваясь, — тот с ножом, а он его костылём — на! И Хаима, мелкий который, за шиворот от Менделя в сторону. Спас! А сам стоит на одной ноге, и руки в стороны. Не пускает. Бледный, сам только ходить заново начал, а вот! Представляешь⁈
Я представил, проникся, и вопросительно укоризненно посмотрел на Мишку.
— А што рассказывать? — брат дёрнул плечами нарочито небрежно, — Так… спятил, и мелкого на стол, што во дворе. А сам про жертву очистительную, и глаза навыкате! Меня больше знаешь што напугало? Нож каменный! И не поленился же обтесать булыган! То есть не абы што, а план такой, сумасшедший.
— Ну и… — снова дёрганье плечом, — врезал. Он же так… сопля — што по конституции телесной, што по характеру. Даже и сумасшедший трусанул. А там его тётя Хая, которая Кац, ка-ак с разбегу — бамц! И скалкой по руке, и как ветку сухую. А потом и скрутила. Орал! И от боли, и от сумасшедшести своей. Даже и не разобрать, от чево более.
— А мужики? — поинтересовался я.
— Днём дело было! Только бабы и детвора во дворе. Да! Карантин-то сняли! Не так сняли, штобы и совсем, но хотя бы не как звери в зоопарке сидим.