— Англия! — тётя Песя даже удивилась такой непонятливости, — я же тебе русским по белому сказала! Такой себе умный, шо прямо-такицимес, а не мальчик! Вот прямо как Егорка, только сильно в науку двинутый, а не вообще мозгами раскинулся.
— Хм… — чувствую себя польщённым и смущённым.
— Родился таки здесь! — она приосанилась, будто сама имела непосредственное отношение если не к родам, так хотя бы к зачатию, — Потом хедер, а гимназию уже в Бердянске, потому как разное. Потом снова к нам, и университет. Мечников!
Заляпанный рыбьей чешуёй палец грозно вздыбился кверху.
— Сам! — и взгляд, суровый такой — оценили ли мы самого Мечникова?
— Ага, ага, — закивал я.
— Во-от… а потом ему раз, и выбор! Хочешь науки, крестись! А он таки науки захотел, а креститься — нет! И в Лозанну за учителем. А⁈ Хотя тот православный, но тоже там, потому как свобода, а у нас заместо неё чиновники и указы. Потом Париж, а оттуда Лондон. И вакцина! От чумы. В позатом годе ещё!
— А у нас, — она выставила перед собой нож, — нет! Потому как цензура и антисемитизм!
А слухи тем временем ползли по городу, перерождаясь самым странным образом.
— Слыхал? — мелкотравчатый маклер[i] из числа самозваных почти приятелей, ухватил меня за пуговицу на выходе из «Одесского листка», — Не дают!
— Кто и кому⁈ — оторопел я, отмахиваясь от похабных подсказок подсознания.
— Власти! — заговорщицки озираясь, прошипел он на всю любопытную улицу, продолжая откручивать мне любимую пуговицу на пиджаке, — Потому как если да и признание, то неудобно! Они его — туда, а он гений! И как теперь? Сказать «извините» им щёки надутые не позволят!
— Так, так, — закивал я, осторожно отцепляя чужую потную руку от дорогой моему сердцу пуговицы.
— Да! Щёки и гонор! Риск ведь заразиться у кого? Беднота с Пересыпи да Молдаванки, ну и вообще небогатый люд. Я хоть и немножечко уже выше, но и не так штобы совсем да, так што тоже! И другие. Понимаешь?
Переводить с одесского на русский непросто. Так-то одесситы из числа образованной публики вполне себе литературно изъясняются, разве што скороговорка такая себе, вплоть до неразборчивости понимания у человека непривычного.
А если необразованный, да вовсе уж из нищих кварталов…
' — Гетто'
… во-во, гетто! Такая себе мешанина из жаргона, да вперемешку с высокими умствованиями невысокого ума, шо прямо таки ой! Но разбираю, потому как натренированный. Живу-то где⁈
— А он наш! — продолжил маклер, — ну то есть не совсем наш, а из жидов, но всё-таки одессит! И болеет за город и родных, а ему препоны! Каждому бугорку мелкому, чиновничьему, поклонись со всем уважением, а иначе ни-ни!