— Ась? — перебил его мещанин, — Павел Андреич, ты вот скажи мне, а если я с жидовкой тово, то не шибкий ли грех? И правда ли, што у них всё не как у людёв? Поперешная там, или ещё в каком разрезе? Ты вот человек бывалый и грамотный, газетки не только в нужном месте используешь, небось интересовался самолично? Сильно, понимашь ли, антиресно, да и свербит так, што мочи нет! Так-то я бы ни-ни, будь моя Матрёна жива, а теперича вот и одолевают мысли греховные. Ну так как⁈
Лицо его дышало искренним любопытством и мучительным ожиданием ответа от куда как более просвещённого Павла Андреевича. В глубине маленьких серых глаз мелькнули вроде бы искорки веселья, но…
… показалось, решил земец, принимаясь за обсуждение столь непростого вопроса. Точно показалось!
Прибывший паломнический поезд прервал эти рассуждения. Павел Андреевич, направившийся было чинно к вагонам, оказался подхвачен человеческой волной, и оставлен стоящим у окна в несколько потрёпанном виде.
Разделения на первый и второй класс в поезде для паломников нет, как нет и пронумерованных мест. Кто куда успел, тот там и сел… или встал, в изрядной притом тесноте. С некоторой досадой земец отметил, что его знакомец устроился куда как комфортно, втиснувшись у окна, и уже начавший разговор с данными Богом попутчиками.
Состав дёрнулся и поехал. Все перекрестились, как по команде, обратив свои взоры в окна, где начали проплывать знаменитые сады Яффы.
— Земля эта полна молоком и мёдом, — хорошо поставленным голосом сказал паломник, одеждой несколько схожий со странствующими монахами, — камни везде, но ты полей их, и соберёшь трижды три урожая!
Вскоре за окном начали проплывать поля, на которых, несмотря на середину ноября, што-то зеленело, и возились феллахи. Народ крестьянского звания начал обсуждать тонкости здешнего земледелия, да вздыхать о собственных неудобьях.
— Пусть и жарища такая, што не приведи Господь, — обморочно говорил выцветший старец, отправленный миром в Палестину отмаливать грехи всей общины, — но благодатная землица, как есть благодатная!
Тряся седой головой, и щедро делясь с соседями перхотью, вшами и мудростью, он зудел комаром. Фальцет человека, давно переставшего быть мужчиной, ввинчивался в уши, и будто забирался даже под кожу, раздражая сами нервы.
— … ни валенок, ни дров для протопления, — рассуждал старец, долбя одно и тоже с упорством выжившего из ума дятла, — благодатная землица, как есть благодатная!
Уязвлённый этой приземлённостью, начитанный Павел Андреевич начал рассказывать хорошо поставленным голосом о евангельских чудесах, бывших в этих местах. Внимание общества живо переключилось не него, посыпались вопросы.