Молодой человек слушал молча, изредка только хмыкая еле слышно, но кажется, не обиделся. К нескрываемому облегчению паломника, спасителю его также нужно было на вокзал, и Павел Андреевич, опасливо поглядывая на промелькивающих арабских попрошаек, семенил рядом.
На железнодорожной станции Яффы уже волновалось разношёрстное паломническое море, где осанистый купец из Твери соседствовал с нищей богомолкой из Ужгорода, добирающейся до Иерусалима подаяниями Христа ради. Звучали молитвы и обыденные разговоры, парочка мастеровитого вида мужичков дымила цигарками, чему-то смеясь, и Павлу Андреевичу зрелище это стало решительно неприятно. Чувствовалась в этом какая-то чрезмерная простота, едва ли не непристойность.
Покосившись на своих и потоптавшись на месте, ощущая смутную обиду на неоказание помощи, Павел Андреевич дождался-таки своего спасителя, вернувшегося от кассы.
— Я, знаете ли, всегда с уважением относился к другим религиям, — начал паломник неудобный разговор. Как это бывает у русских интеллигентов, ни к чему конкретному такой разговор не ведёт, оставляя у собеседников послевкусие прогорклой еды, поданной на дорогом фарфоре.
— Хм… — отозвался юноша, облокотившись спиной о фонарный столб и разворачивая газету, но Павла Андреевича это не смутило.
— Да-с! Иудеи, христиане или мусульмане — все мы люди Книги!
Юноша вздохнул и перелистнул страницу, пола его пиджака на миг приоткрыла рукоятку револьвера во внутреннем кармане.
— Всегда, изволите ли знать, был против погромов! — мысли земца скакнули в новом направлении.
— И это правильно, — одобрительно кивнул юноша.
Павел Андреевич вдохновился, и разразился блистательной речью, нимало не смущаясь односложными ответами собеседника, не отрывающегося от газеты. Наконец, чувствуя свой долг исполненный, паломник вежливо и очень многословно распрощался, отойдя к своим.
— Весьма достойный молодой человек, да-с! — обронил он, остановившись подле знакомого мещанина, владеющего небольшой слесарной мастерской. Не дождавшись ответа от погружённого в свои мысли мещанина, Павел Андреевич несколько обиделся, но потом счёл, что обижаться можно на равных. Мысли сии слегка утешили его, и появилось даже некоторое снисхождение.
— Такое чувство собственного достоинства и внутреннее благородство, — продолжил он, не в силах молчать, — что и удивительно даже у жидовского племени. Что значит — человек на своей земле! Не гонимый отовсюду скиталец, а вернувшийся на землю предков, расправивший вечно согбенные плечи и поднявший опущенную выю. На землю Соломона и Давида, на…