Грязные руки уже тянули его бесцеремонно за одежду, хватали за конечности. И запах… резкий, пронзительный, густой, практически овеществлённый. Пот, кал, гноище, да в безветренный день в Палестине — дубиной по обонянию. До обморочной тошноты, до головокружения, до спазмов в желудке.
— Позвольте, — энергически сказал он, собрав в кулак всю свою волю и стараясь дышать ртом через раз, — так дело…
— Яслабу! — истошно заорал грязный араб, вцепившись одной рукой в паломника, а второй выворачивая свои безглазные веки в страшных язвах.
Павел Андреевич дёрнулся было назад, но вокруг толпа, уже не просящая милостыни, а требующая дани с остервенелой озлобленностью оккупанта, пришедшего забирать последнее.
— Помогите… — сказал он почти беззвучно, близкий к панике, — помо…
Ругательства на турецком, памятные паломнику ещё по Константинополю, и безжалостные удары тростью стали отрадой для глаз и ушей земского чиновника. Былое осуждение османской жестокосердости разом испарилось, как и не было. Так, только так с ними и надо!
Одетый по-европейски молодой человек, совсем ещё юноша, действовал без оглядки, как имеющий на то безоговорочное право. Пронзительно вопя, калеки разбежались тараканами — фр-р! И нету!
Следующий за юношей арабчонок, влекущий под уздцы ослика с чемоданами, глазел на зрелище с дикарской незамутнённой простотой, не испытывая ни тени сочувствия к единоверцам. Засунув в нос палец, он лениво исследовал глубины, и только вздохнул печально, когда действо закончилось.
— Благодарю! — Павел Андреевич торопливо сорвал с потной головы шляпу, кланяясь слегка своему спасителю, и дрожащей рукой промокая лоб, — если бы не вы…
Тут он сообразил, что турок, даже и выглядящий как европеец, вряд ли знает русский язык, и перешёл на немецкий.
— Благодарю вас, герр…
— Не стоит, — прозвучало на русском, — в другой раз не стесняйтесь раздавать пинки, а лучше — купите себе батожок поувесистей. Как у… хм, мужей праведных, времён ветхозаветных. Нравы в сих благословенных местах не претерпели с тех времён ни малейших изменений, и об этом нельзя забывать.
— Мне, изволите ли знать, на вокзал, — обрадовался Павел Андреевич русскости своего спасителя, думая умилённо, что уж русского человека всегда можно узнать по его бескорыстной готовности придти на помощь, — паломник, да вот отстал от группы. А вы…
— Никоим образом! — молодой человек обмахнулся газеткой, будто даже и отмахнувшись слегка от самой возможности паломничества, и Павел Андреевич опознал жидовские буковки в заголовке. Стало отчаянно неловко, и мужчина начал многословно объясняться, сам себя терзая за косноязычие, потливость и суетливые движения слабых веснушчатых рук.