Левитан заинтересовался, и вот уже голова к голове обсуждают што-то. Исаак Ильич забывает в такие минуты даже о больном сердце, которое последние месяцы напоминает о себе почти беспрерывно.
Лицо светлое, глаза сияют… нимб⁈ Трясу головой… ан нет, показалось, Татьяна пронесла самовар, и от его начищенного бока отразился лучик света за головой художника. Но до чево же символично!
Надя тем временем закончила читать, и разговоры скакнули на шалости, да о домашних любимцах. Я же никак не могу отделать от мысли, будто што-то забыл… Левитан чуть повернулся, улыбаясь… ну точно!
Забрав бесцеремонно несколько листков и карандаш, начинаю по памяти набрасывать эскиз тово, привидевшегося. Пусть я и ни разу не художник, но мал-мала умею, и говорят — интересно и самобытно. Да и Училище снова посещать начал, вольнослушателем. Так што…
Юлия Алексеевна встала чуть сзади, наблюдает. Повернулся к ней на мгновение, да улыбнулся. Она в ответ, но так как-то… грустно, што ли…
— Исаака Ильича желаешь нарисовать? — в голосе-то сколько почтения к художнику!
— Агась! Кхм… то есть да! — и замысел свой объясняю, да про нимб, — … понятно, што почудилось, но до чево же символично!
— А я вот я не уверена… — тихо ответила она, — переведя взгляд на художника.
Может, и не сам нарисую… не знаю! Саньке потом покажу да обскажу, небось интересно будет попробовать. Да и сам… почему бы и не да⁈
— Идёт, — вполголоса сказала Двойра Сралис, и разговоры вокруг колонки стихли, штобы тут же возобновиться с новой силой и старой темой.
И главное, к концу очереди встаёт всегда, а морда лица такая постная и невинная, шо прямо… Уу! Лимоном бы её накормить! С уксусом!
Вот так подошла, и сразу всем всё ясно — чья и ково это заслуга, водопровод на Молдаванку. Вся такая праведница, шо и не придерёшься, хотя и ух как…
Ишь, отхватила! Пристроила дочку, и сама при дочке пристроилась.
— Как твоё драгоценное здоровьичко? — вкрадчиво поинтересовалась Фейга Бляхер.
— Ой, — Песса Израилевна махнула рукой с видом совершенно измученным, — и не говори! Мальчик доехать не успел до своей Москвы, как уже письмо написал, шо скучает за нас, и особенно за Фирочку. На два десятка листов, да фотографий на столько же! Я не говорила ещё? Он же фотоаппарат купил!
— Говорила, — отчётливо скрежетнув зубами, Фейга растянула губы в сладкой улыбке, — много раз говорила!
— Да? Мине Егорка тоже говорил за память! Так и сказал — тётя Песя, я хотю, шоб Фирочка была щаслива и здорова, а куда она без своей любимой мамеле? Вот вам адрес врача, с которым я договорился — пообещайте, шо будете ходить и следить за своим драгоценным здоровьем за мои деньги! И канешно, бриллиантовым бесценным Фирочкиным!