Не идиш, а другое што-то, только с пятого на десятое и понятно. Слушают! Орут, потом потише, ещё тише, потом совсем развернулись, да и ушли.
А старец, как так и надо. Будто и не сомневался, што послушают и уйдут. Хотя иначе одет! Иное течение, значица.
К нам повернулся, голову набок чуть, да и спрашивает на идише:
— Зачем вы в таком виде сюда забрели?
У мине от таково вопроса ажно заколдобилось всё. В каком таком⁈
Старец только глаза наверх, и на иврите што-то такое… Вид такой, што будто Моисей с Богом разговаривает, только не шибко величественный пророк из Ветхого Завета, а будто молью поеден, и преизрядно. От старьёвщика пророк, из сундука нафталинового вытащен.
— Из России? Переселенцы? — и снова голову на бок, чисто птица ворон.
— Из России, но просто. В гости, — мне как-то не экзерсисов словесных, кровищу с морды лица утереть пытаюсь. Санька разговор и перехватил.
— … Маалем… Бляйшман…
Старец рукой махнул, спину ссутулил, и вперёд. Вывел! Дяде Фиме ещё выговор за нас, а тот даром што богаче стократно, слушал этого почти оборванца, и только головой кивал виновато, да отдувался, потея. Да на улице, перед всеми соседями!
А потом, не заходя, старец развернулся и назад засеменил. Ссутулившись.
— Н-да! — только и сказал дядя Фима, отдуваясь, — Хочется сказать много ласковых, но ребе вправил немножечко заранее мозги, и ласковые слова я могу говорить только себе! Заходите в дом, сейчас врача вызову. Н-да…
… — так себе ситуация, — говорил дядя Фима час спустя мумифицированным нам. Фирка почти не пострадала, а мы — синец на синце и ссадина на ссадине!
Руки у Бляйшмана меж колен толстых зажаты, чуть вперёд наклонился. Расстроен, это видно, не серчает!
— Знал ведь о живости вашего характера, но не думал… н-да… Шустро вляпались! Впрочем, — он чуть вздохнул, — ничево особо серьёзного. Если по закону, этих Давидов можно немножечко и прижать. Но это по Османскому закону, а иудейскому… н-да… Не всё так просто.
— Чужаки потому што? — подал голос Санька.
— Ну, — толстую морду дяди Фимы покорёжило раздумьями, — не без этого! Нескромная одежда по тамошним меркам. У них свои мерила, так што и не спрашивайте. Яркая может, или волосы у Эсфирь выбились. Грех!
— Так бы, — чуть усмехнулся он, — полбеды! Чужаки, они и есть чужаки. Подошли бы, да попросили уйти. Наверное! Так-то всякое бывает. А ты на идише…
— И? — не понял я.
— Значит, — снисходительно глянул дядя Фима, — не просто чужаки, а грешники! Понял?
— Ах ты ж…
— Вижу, што понял, — Бляйшман грузно встал, — ну… выздоравливайте! И на улицу… ну вы поняли!