— Ты опоздала на одну-единственную секунду, принцесса, — прошипел он, вжимаясь в меня всем своим тяжелым телом и обдавая запахом табака и смерти. — А за секунды в этой жизни приходится платить самую высокую цену.

Лёха набрал воздуха в легкие и оглушительно, по-разбойничьи свистнул.

— Пацаны! Сюда! Охота окончена! Идите принимать свой законный подарок!

Лёха не стал церемониться и слушать мои мольбы. Он легко, словно я ничего не весила, перебросил меня через плечо, как подбитую дичь, и размашисто зашагал обратно к поляне. Я в отчаянии колотила его кулаками по спине, извивалась всем телом, кричала, срывая голос, но он словно не чувствовал моих ударов. Его плечо больно впивалось мне в живот, а перед глазами в безумном калейдоскопе мелькали только сухие ветки, грязный мох и свет фар.

— Заткнись, Картамазова, — бросил он лениво, словно я была назойливой мухой. — Твой час вышел. Теперь ты принадлежишь не себе и не закону, а пацанам. Ты же так хотела быть «дерзкой» и независимой? Ну вот, пришло время платить по счетам за свой характер.

На поляне нас встретили радостным, звериным воем. Свет фар нескольких внедорожников слепил глаза, превращая лес в декорацию к фильму ужасов. В стороне я заметила ещё один автомобиль, неприметный серый седан, в темном салоне которого сидел хмурый мужчина. Он молча курил, глядя на нас сквозь лобовое стекло, но разглядеть его лицо в этой безумной пляске теней я не успела.

Лёха со всего размаха сбросил меня с плеча прямо в центр человеческого круга, на холодную, сырую и грязную траву.

— Принимайте пополнение в гареме, — усмехнулся он, отходя в сторону и небрежно закуривая новую сигарету. — Целая, теплая и почти невредимая.

Тут же начался настоящий ад. Парни обступили меня плотным кольцом, и воздух наполнился их сальными комментариями, тяжелым дыханием и запахом дешевого адреналина.

— Ух, какая кобылка строптивая! — загоготал один, самый крупный, бесцеремонно хватая меня за воротник куртки и срывая её с моих плеч. — Смотри, какая кожа бледненькая, нежная... Так и хочется на ней след на память оставить.

— А ноги-то, ноги! — другой с размаху, с оттяжкой шлёпнул меня по обнаженному бедру, отчего по лесу разнесся звонкий звук, а на коже мгновенно расплылся багровый, пульсирующий след. — Лёха не врал, породистая сучка. Интересно, как громко она будет визжать, когда мы начнём по-настоящему?

Меня начали толкать из стороны в сторону, перебрасывая из рук в руки, как тряпичную куклу. Я пыталась отбиваться, царапаться, кусаться, но они были слишком сильными, слишком пьяными от собственной безнаказанности. Кто-то рванул воротник моей водолазки, и тонкая ткань с треском разошлась, обнажая мои искусанные ключицы и плечи.